Я посмотрел на свои руки. Сбитые, в ссадинах, перемазанные глиной. Руки инженера, который хакнул реальность.
«Уровень пройден», — подумал я.
Теперь я не «тот подозрительный мужик из подвала». Теперь я — Мастер. Человек, который приносит тепло. А к теплу тянутся все. И слуги, и генералы, и… великие князья.
* * *
Социальный статус — штука осязаемая. В двадцать первом веке он измеряется моделью смартфона и цветом пропуска в бизнес-центр. В девятнадцатом — сапогами.
Я шел по коридору северного крыла, и мои новые (ну, слегка поношенные, с барского плеча лакея) яловые сапоги издавали тот самый солидный, уверенный скрип, который открывает двери лучше любого ключа. На мне был синий суконный кафтан — чистый, без дыр и угольной пыли. Я был вымыт в бане, побрит трофейной бритвой и пах не протухшими щами, а дегтярным мылом.
Карл Иванович сдержал слово. Я больше не был «тем чумазым из подвала». Я был Максимом, смотрителем каминов. Человеком-функцией, у которого есть доступ в святая святых.
Но главное было не в сапогах. Главное — в голове.
Я шел к Николаю. Официально — проверить дымоход в учебной комнате. Карл Иванович, кстати, похлопотал перед Ламздорфом о моем нахождении в любых палатах дворца, где есть печи или камины. Неофициально же — я шел на очередной сеанс терапии. Только пациентом был не я, а будущий император, а лекарством — не таблетки, а инженерная мысль.
Я услышал его еще за дверью.
— Дрянь! Кривая, тупая дрянь!
Звук чего-то, с силой швырнутого об пол. Звон металла. Потом глухой удар кулаком по столу.
Я деликатно постучал и, не дожидаясь ответа (привилегия истопника — огонь не ждет этикета), скользнул внутрь.
Кабинет тонул в сизом сумраке зимнего вечера, разгоняемом лишь парой свечей. Николай сидел за огромным столом, вцепившись руками в волосы. Перед ним лежал лист ватмана, истерзанный, в чернильных кляксах и дырах от циркуля. На полу валялась готовальня — дорогой, красного дерева футляр был раскрыт, инструменты рассыпаны.
— Ваше Высочество? — тихо окликнул я, прикрывая дверь.
Он резко вскинул голову. Глаза красные, воспаленные. На щеке чернильное пятно. Вид затравленного волчонка, которого загнали в угол не охотники, а собственная беспомощность.
— А, это ты… — выдохнул он, и плечи его чуть опустились. — Заходи. Топи. Хоть сгори тут всё к чертям.
Я подошел к камину, привычно поворошил угли кочергой, создавая уютный шум. Но смотрел я на стол.
— Фортификация? — спросил я буднично, кивнув на истерзанный ватман. — Бастионный фронт?
— Это ад! — выпалил Николай. Голос его дрожал от бессильной ярости. — Генерал Опперман требует сдать чертеж к утру. «Чистота линий! Геометрическая точность!» А как тут будет точность⁈
Он схватил с пола циркуль и ткнул им в сторону листа.
— Грифель крошится! Линейка скользит! Чернила расплываются! Я провожу линию, а она… она живая! Она дрожит! Я хочу создать идеальную фигуру, а выходит… грязь.
Я подошел к столу. Взглянул на «инструмент».
Дорогая готовальня, спору нет. Бронза, сталь. Но грифель в циркуле был заточен конусом — как обычный карандаш для рисования котиков. Линейка — красивая, полированная, из черного дерева, но без фаски.
— Ваше Высочество, — я взял циркуль. — Вы когда-нибудь пробовали резать хлеб ложкой?
Он моргнул, сбитый с толку.
— Нет… Зачем?
— Вот и чертить этим, — я покрутил инструмент, — это как резать хлеб ложкой. Можно, но крошек будет много, а ломти кривые. Инженер начинается с инструмента.
Я сел на стул напротив. Наглость? Возможно. Даже скорее всего однозначно да.
— Дайте мне нож. И наждачную бумагу, если есть. Или хотя бы грубый картон.
Николай молча выдвинул ящик, достал перочинный ножик с перламутровой ручкой.
— Смотрите, — я поднес циркуль к свече. — Конус — это для художников. Им нужны полутона, штриховка. Инженеру нужна Линия. Абсолютная. Безжалостная. Одинаковой толщины от начала и до конца.
Я начал резать грифель. Не по кругу, а стесывая с двух сторон.
— Мы делаем «лопаточку», — объяснял я, сдувая черную пыль. — Плоский срез. Своего рода долото.
Я работал медленно, чувствуя на себе его взгляд. Николай успокаивался. Мои движения действовали на него как гипноз.
— Теперь доводка, — я потер грифель о шершавую подложку бювара, полируя грани. — Вот.
Я провел циркулем по чистому краю бумаги. Идеальная, тончайшая, звонкая дуга. Черная волосинка, упавшая на белый снег.
— Попробуйте.
Николай взял циркуль. Осторожно, с недоверием. Поставил иглу. Провел окружность.
Линия была безупречна.
— Ох… — вырвалось у него.
— Едем дальше, — я взял линейку. — Красивая вещь. Но скользкая, как политик. Вам нужна рейсшина. Т-образный угольник. У вас есть?
— Нам велено пользоваться параллельной линейкой, — он кивнул на тяжелый латунный брусок на роликах.
— Выкиньте, — отмахнулся я. — Ролики проскальзывают. Бумага неровная. Вам нужна база. Жесткая привязка к реальности.
Я огляделся. В углу стояли запасные рамы для картин. Я подошел, выломал тонкую, ровную планку. Вернулся к столу. Приложил ее к короткому краю его линейки под углом девяносто градусов.
— Веревка есть? Или суровая нить?
Николай, уже втянувшийся в процесс, метнулся к комоду, достал бечевку для перевязки книг.
Я туго примотал планку к линейке, создав грубое подобие буквы «Т».
— Это, Ваше Высочество, называется «голова». Мы цепляем ее за край стола. Вот так.
Я упер перекладину в торец столешницы.
— Теперь ваша линейка ездит только вверх-вниз. Строго параллельно самой себе. Никаких перекосов. Никаких дрожащих рук. Геометрия диктует условия, а не ваши нервы.
Я положил чистый лист ватмана, прикрепил его к столу каплями воска по углам.
— Попробуйте провести горизонтали.
Он сел. Прижал мой самодельный «костыль» к краю стола. Провел линию. Сдвинул вниз. Провел вторую. Третью.
Шшш… Шшш… Шшш…
Звук был медитативный. Линии ложились одна к одной, как солдаты в строю. Параллельные. Ровные. Одинаковые.
Лицо Николая менялось. Разгладилась морщинка меж бровей. Дыхание стало ровным. Он попал в поток. Хаос мира, где на него орали генералы, где шептались придворные, где он был одиноким долговязым подростком, отступил. Остался только белый лист и черная, послушная линия.
— Порядок… — прошептал он. — Господи, какой порядок.
— А теперь — самое главное, — я наклонился над его плечом. — Начертательная геометрия. Проекции.