С этого момента бой изменился. Пхукунци перестал играть на публику. Он забыл о зрелищности, перестал становиться в красивые позы. Теперь он хотел только одного — моей смерти любой ценой.
Его атаки стали не столько мощнее, сколько опаснее. Он начал использовать финты, пытаясь обмануть, заставить меня ошибиться. Он бил по ногам, пытаясь подсечь, лишить подвижности. Он пытался захватить мой посох, полагаясь на свою чудовищную силу захвата.
Но гнев — плохой советчик. Он затуманивает разум, делает движения резкими и предсказуемыми.
А я продолжал свой танец. Уход, парирование, контратака. Я бил его по рукам, по запястьям, по ключицам. Мои удары были быстрыми, точными, как укусы змеи. Они не ломали кости, но причиняли боль.
И количество этих мелких травм постепенно переходило в качество. Несмотря даже на то, что регенерация у него работала на полную.
Но, как оказалось, именно регенерация у него была очень так себе. Он явно отдавал предпочтение силе и скорости. А каждый мой удар — это капля, точащая камень его уверенности.
Я ранил его еще раз — он пропустил резкий прямой удар по рёбрам в области сердца. Бонгани крякнул, и воздух с натужным свистом вышел из его лёгких. Он отступил на два шага, и в его глазах я впервые увидел не ярость, а расчет. Первую, робкую попытку мыслить. Но с этим он явно опоздал.
Пхукунци изменил тактику. Он перестал атаковать в лоб. Он начал кружить, пытаясь зайти сбоку, а то и сзади. Он использовал свою массу, чтобы теснить меня, пытаясь прижать к краю арены. Прижать к энергетическому барьеру, соприкоснувшись с которым можно было заработать серьёзную травму. Песок летел из-под его ног, а дыхание стало тяжелым и хриплым.
Я же пока дышал ровно. И это от него тоже не ускользнуло.
Трибуны же, почуяв настоящую борьбу, затихли. Теперь это было не развлечение. Это было противостояние. Силы против техники. Грубой мощи против отточенного искусства. Ставки на тотализаторе поползли. Коэффициент на меня упал до 1 к 5. Значит, продолжается приток ставок на Пхукунци, а на меня ставить может уже и вовсе перестали.
Похоже, публика решила, что мне конец.
Ну, а я, в свою очередь, пожалел, что не догадался оставить хоть небольшую сумму, чтобы ещё нарастить ставки.
Мой оппонент сделал выпад, имитируя удар в голову, но в последний момент опустился на одно колено и провел сметающий удар мне по ногам. Я успел подпрыгнуть буквально в последний момент — кончик его посоха чиркнул по подошве моей обуви. Приземляясь, я едва увернулся от следующей атаки — горизонтального удара, который был нацелен в висок. Воздух засвистел у моего уха.
Он поднялся, и мы замерли на мгновение, сверля друг друга взглядами. Пот стекал по его лицу ручьями, смешиваясь с кровью из царапины на скуле, которую он, видимо, получил от рикошета своего же посоха.
Я тоже начал чувствовать усталость. Каждое парирование, каждый уход отнимали колоссальную энергию. Всего один пропущенный удар мог оказаться для меня последним.
Пхукунци понял, что сила не работает. Что ярость не работает. И в его глазах зажегся новый огонь — холодный, методичный. Он вспомнил, что он чемпион. Что он не просто бык на арене. Он — мастер.
Но так ведь и я не пальцем деланный…
Противник снова попёр на меня, но теперь его движения были экономны и выверены. Теперь он старался не растрачивать силы зря. Бил коротко, резко, точно.
Судя по тому, что он начал целиться в мой посох, он таки решил обезоружить меня. Крепкое дерево трещало под его ударами. Бонгани использовал свою массу, наступая и заставляя меня тратить силы на защиту.
Он поймал мой посох в блок и с совершенно нечеловеческой силой начал его выкручивать. Древесина застонала. Я почувствовал, как мои запястья немеют от напряжения. Я не мог с ним тягаться, пусть даже мой показатель силы уже перевалил за пятьсот пунктов. У этого павиана силы всё равно было больше…
Мне ничего не оставалось, как поддаться его движению. Я сделал шаг вперед и в сторону. Он, не ожидая такого, чуть не потерял равновесие и вынужден был отпустить захват. Я резко дернул посох на себя, и мы снова разошлись.
Усталость давила. Мускулы горели огнем. Но я видел, что и противник устал. Его могучая грудь ходила ходуном, а удары потеряли былую резкость. Мы достигли точки, где уже решало даже не мастерство, а воля. Жажда жизни против жажды победы.
И тогда я подумал, что пора бы уже и заканчивать. Как говорилось в наставлениях Джоре: «Победа — это не убийство. Это реализация своей правды. Смерть врага — лишь сопутствующие обстоятельства, не более того».
Я изменил ритм боя. Теперь я не сколько отступал, сколько контратаковал. Мои атаки стали жестче, агрессивнее. Я бил, заставляя противника ставить блоки.
Я бил по его посоху, по его рукам, по плечам. «Тук-тук-тук». Как дятел. Каждый удар был точным, болезненным. Я выводил его из равновесия, не позволял собраться.
Ошеломленный этой переменой, Пхукунци начал сдавать. В его глазах читалось недоумение. Откуда у этого щуплого белого человека столько силы? Откуда столько решимости?
Я провел комбинацию. Сначала — сметающий удар по руке, потом тычок в корпус, и наконец просто толчок. Противник первые два удара отбил, хоть и с трудом. Но, когда я, войдя в клинч, просто толкнул его, он отшатнулся, потеряв на мгновение ориентацию.
Это было то, чего я и добивался. Его посох на мгновение опустился, открывая верхнюю линию защиты.
Мир замедлился. Гул трибун превратился в отдаленный шум прибоя. Я видел только цель. Горло. Основание черепа.
И вложил в удар всю свою силу, всю свою волю.
Каждая клетка моего тела передала частичку своей энергии, чтобы сделать этот выпад неотразимым. Вращательное движение бедрами, импульс, идущий от самой земли, от ступней, через расслабленное, но собранное тело, в кончик посоха.
В наставлениях этот приём носил пышное название — «Императорский Удар».
Мой посох просвистел, описывая короткую, невероятно быструю дугу. Пхукунци даже не успел среагировать. Дерево со страшной силой обрушилось на его горло. Раздался глухой, влажный хруст, который, наверное, было слышно даже на верхних ярусах колизея.
Глаза Пхукунци, еще секунду назад полные ярости и страха, остекленели. Руки разжались, и посох с глухим стуком упал на истоптанный песок.