— Он живой, — пробормотала я, ощущая слабую, но отчётливую пульсацию жизни в его теле. — Просто нокаут. Хороший такой, качественный.
Но что мне теперь, чёрт возьми, с ним делать? Оставить здесь? Он же придёт в себя и всё равно начнёт меня искать, петь серенады под мельницей и звать за собой в счастливое будущее. Отвести куда-то и бросить? Куда? В ближайшее болото? Убить…
Мысль пришла в голову сама, холодная, отполированная и соблазнительная, как лезвие ножа. Князь. Молодой, здоровый, полный жизненных сил и, что немаловажно, сильных, ярких эмоций. Его жизнь, его глупая, но безудержная любовь должны были стать мощнейшим аккумулятором. Целое море энергии. Океан. Достаточно, чтобы… чтобы попробовать открыть портал самой. Или хотя бы снова, наконец, связаться с Златославой и хорошенько её отругать.
Я с отвращением отбросила эту мыслю, как горячий уголь. Нет. Он был идиотом, одержимым, невыносимым, но не врагом. Он не пришёл убивать или захватывать. Он пришёл из… любви. Глупой, слепой, навязчивой, идиотской, но любви. Это было единственное, что вызывало во мне что-то похожее на жалость.
Я села на корточки рядом с его телом, пытаясь придумать хоть какой-то план. Может, связать его? Крепко-накрепко. Забрать его лошадей, которые ждут в роще, и просто свалить отсюда, пока он не очнулся? Звучало как план.
И в этот самый момент он застонал. Глухо, болезненно. Его веки затрепетали. Он приходил в себя. И слишком быстро, пугающе быстро для человека, только что получившего по голове увесистым куском обсидиана.
— Злато… слава… — прохрипел он, открывая глаза. Они были мутными, невидящими, но в них по-прежнему светился тот же дурацкий, неукротимый восторг. — Ты… ударила меня… Как сильно… Это… так волнующе… так… мощно…
О, нет. О, нет-нет-нет. Ему это понравилось. Ему, оказывается, это было по вкусу. Это было в миллион раз хуже, чем если бы он испугался, возненавидел меня или стал угрожать.
Он попытался подняться, опираясь на локоть, и закачался. Из раны на его голове, на виске, сочилась алая, густая кровь, растекаясь по щеке. Я отпрыгнула от него, как от гадюки, натыкаясь спиной на стену.
— Не подходи! — прошипела я, снова сжимая в руке «Скипетр».
— Но я же люблю тебя! — он встал на колени, пошатываясь, его лицо было бледным, но озарённым какой-то странной экстазной улыбкой. — Я не боюсь твоей тёмной стороны! Я приму её! Всю! Какую угодно! Мы будем вместе! Ты и я! Против всего мира!
Он снова пополз ко мне на коленях, его руки протягивались, чтобы схватить меня, обнять, приковать к себе своей больной любовью. Это было жутко. Гораздо, неизмеримо жутче, чем откровенные угрозы громил или даже магия рогатого мага. Это была любовь как психическое заболевание, как одержимость, не оставляющая места ни для чего другого.
Я отступала, пятясь вдоль стены, пока не упёрлась спиной в угол. Больше некуда было отступать. Его пальцы, длинные, изящные, уже почти касались моего грязного платья. Его глаза сияли безумием обожания, смешанным с болью и кровопотерей. В голове пронеслись обрывки воспоминаний Златославы: его навязчивые ухаживания, букеты, которые он засылал каждый день, дурацкие стихи, которые он читал под её окном, невзирая на дождь и насмешки слуг… Это была не любовь. Это была патология. Такая же слепая, разрушительная и всепоглощающая, как и всё в этом мире.
И в этот миг я почувствовала не страх. Не ярость. Я почувствовала… всепоглощающее, физическое, до спазмов в желудке омерзение. Омерзение перед этой карикатурой на чувства, перед этой удушающей, больной глупостью, которая вот-вот схватит меня, прижмёт к себе и уже не отпустит никогда.
Я не думала. Я не рассчитывала. Я просто вскрикнула от этого омерзения, от этого ужаса перед его любовью, и, не целясь, почти рефлекторно ткнула в него рукой, в которой всё ещё сжимала «Скипетр».
Остриё — то самое, что я так долго и старательно затачивала о камень — вошло во что-то мягкое, податливое, почти беззвучно, с лёгким, противным хрустом.
Всеслав замер. Его движение вперёд остановилось. На его лице застыло то же самое удивление, что и после удара по голове. Он посмотрел вниз, на рукоять артефакта, торчащую из его груди, чуть левее центра. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было боли. Лишь недоумение и… тот самый, невыносимый, блаженный восторг.
— Ты… пронзила… моё сердце… — прошептал он, и на его губах выступила алая пена. — Как… романтично… Как… прекрасно… Я… умру… от твоей руки…
Он рухнул замертво, лицом вниз, на окровавленные половицы. Блаженная, безумная улыбка так и осталась застывшей на его устах.
Я стояла, онемев, всё ещё сжимая окровавленный, тёплый обсидиан. Внутри всё замерло. Остановилось. А потом хлынуло. Не волна, а целый океан. Океан тёмной, сладкой, опьяняющей, всепоглощающей силы. Его жизнь, его глупая, экзальтированная, больная любовь, его одержимость — всё это влилось в меня одним мощным, головокружительным, почти болезненным потоком. Я чувствовала, как наполняюсь ей до самых краёв, как она переливается через край, жжёт изнутри, пульсирует в висках, делает меня сильной, могущественной, непобедимой, богиней смерти и хаоса.
Я закачалась от этого внезапного прилива мощи и упала на колени рядом с телом. Не от слабости. От переизбытка, от опьянения. Перед глазами плясали разноцветные искры, в ушах звенело. Я засмеялась. Или зарыдала. Я сама не знала. Это был истерический, непроизвольный звук, вырвавшийся из самой глубины души.
Кот подошёл, осторожно переступил через руку мертвеца и ткнулся своей холодной, влажной мордой в мою окровавленную руку. Его рыжий мех казался ярче, почти огненным в скупом лунном свете.
— Видишь, рыжий? — прошептала я, и голос мой звучал хрипло, чуждо, незнакомо. — Любовь… она оказалась куда питательнее, чем простая ненависть. Какой сюрприз. Какая ирония.
Я сидела на коленях в липкой, тёплой луже крови, с бездыханным телом у своих ног, с окровавленным артефактом-фаллосом в руке и с океаном украденной жизни и смерти внутри. И чувствовала, что готова на всё. Абсолютно на всё. Сдвинуть горы. Убить богов. Разорвать небо.
Впервые с момента моего попадания в этот ад я была по-настоящему, до краёв полна силой. И это было самое страшное, самое пугающее и самое пьянящее ощущение за всё это время.
Глава 7
Серенады звучат громче заклинаний, а коту достается роль единственного здравомыслящего
Сила бушевала во мне, как шторм в стеклянном сосуде, грозя разорвать его изнутри. Я чувствовала каждый мускул, каждую нервную ниточку этого чужого тела, заряженными до предела, наэлектризованными украденной жизнью и абсурдной смертью. Пальцы сами