Я посмотрела на него, на пыльные, золотые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели в досках на окне, на этот нищий, убогий, пропахший смертью и забвением и самый прекрасный на свете дом. Первый, кровавый этап моих злоключений закончился полным провалом и унизительным бегством. Начинался второй. И я не имела ни малейшего понятия, что он мне готовит. Но одно знала точно — сидеть сложа руки и ждать, пока мачеха или стража найдут меня, было нельзя.
— Ладно, — с трудом поднялась я, отряхивая своё безнадёжно испорченное, разорванное, некогда роскошное платье. — Раз уж мы здесь оказались, надо с этим что-то делать. Для начала… найти хоть какую-то еду и воду. Потом… разобраться, как же всё-таки колдовать, не убивая для этого полкоролевства и не опустошая себя до дна. И наконец… выяснить, кто же на самом деле прикончил Аграфену и как мне свести счёты с этой подлой тварью, меня подставившей.
Я посмотрела на спящего, безмятежного кота, на его подрагивающий во сне рыжий ус.
— А потом, может быть, и до дома как-нибудь доберёмся. Как думаешь, рыжий? Есть у нас шансы?
Кот во сне дёрнул лапой, издал тихое, сонное урчание и глубже зарылся носом в свой хвост. Я приняла это за самый оптимистичный одобрительный ответ на все мои вопросы.
Глава 11
Новая конура обретает подобие уюта, а его хозяйка — подобие здравомыслия. Не факт, что надолго
Проснулась я от того, что по моему лицу деловито прохаживался кот, переминаясь с лапы на лапу и тыкаясь мокрым, холодным носом в щёку, в нос, в веко. Смысл был ясен и не терпел возражений: «Проснись, двуногая консерва, и немедленно озаботься завтраком своего пушистого и терпеливого повелителя. Ночные подвиги по спасению твоей шкуры требуют возмещения ущерба в белковой валюте».
Солнечные лучи, густые и почти осязаемые, пробивались сквозь щели в стенах, пылили в воздухе, словно золотая мука, подсвечивая мириады пылинок, кружащих в медленном, немом танце. Я лежала на полу в заброшенной избушке, прикрытая своим безобразным, порванным бархатным платьем, и несколько долгих минут просто смотрела в потолок, увешанный паутиной, как кружевными, почерневшими от времени гардинами. Память возвращалась медленно и нехотя, как побитая собака: безумный побег, погоня, отчаянные магические уловки, которые стоили мне последних крупиц украденной энергии, и этот старый, пропахший смертью и забвением дом, неожиданно ставший моим новым пристанищем.
— Ладно, — хрипло выдохнула я, с трудом садясь и потирая затекшую спину. — План на день. Первое и самое главное: не умереть. Второе: найти хоть какую-то еду, чтобы не сдохнуть с голоду и не быть съеденной заживо своим же котом. Третье: не сойти с ума окончательно в этой богом забытой дыре. Четвёртое: выяснить, как вернуть себе хоть каплю магии, не превращаясь при этом в серийного убийцу местной фауны. И пятое: наконец-то понять, почему мой рыжий спутник смотрит на меня не как на хозяйку, а как на личную, многострадальную порцию паштета, которая постоянно норовит сбежать.
Кот, услышав ключевое слово «еда», громко и требовательно мяукнул, прыгнул с меня на пол и направился к двери, оглядываясь через плечо с немым вопросом. Я, покоряясь судьбе, последовала за ним, отодвинув подпирающую дверь тяжёлую, сучковатую палку.
Утро в лесу было свежим, прохладным и до неприличия красивым. Воздух, чистый и влажный, пах хвоей, прелой листвой и диким мёдом. Птицы пели так самозабвенно и громко, будто их специально наняли для озвучки идиллической сцены из пасторального романа, а не для фона к жизни беглой ведьмы-убийцы, скрывающейся от правосудия. Я медленно обошла свои новые владения, стараясь не шуметь. Домишко, почерневший от времени и влаги, стоял на краю небольшой, залитой солнцем поляны, заросшей дикой мятой, ромашками и какими-то жёлтыми цветочками. Сзади к нему примыкал полуразвалившийся сарай с провалившейся крышей, а неподалёку, всего в двадцати шагах, весело журчал, поблёскивая на солнце, неширокий, но чистый ручей — с водой, стало быть, проблем не было. Это была первая хорошая новость за последнее время.
Первым делом — гигиена. Я скинула с себя проклятое, липкое от пота и грязи платье и с почти животным наслаждением умылась в ледяной, по-утреннему студёной воде ручья, смывая с кожи пыль, пот, солёные следы слёз и невидимые, но въевшиеся в память остатки крови Всеслава. Платье я попыталась выстирать и отполоскать, но благородный бархат, видимо, не предполагал таких варварских издевательств и после просушки на солнце стал напоминать жалкую, бесформенную тряпку для мытья полов. На мне снова было только тонкое, почти прозрачное исподнее, от холода по коже побежали мурашки. Хорошо хоть, что в лесу стояло лето и было достаточно тепло.
— Эх, Златослава, — горько вздохнула я, глядя на своё размытое отражение в воде. — Красота-то какая… прахом пропадает. Могла бы в замке принцев морочить да пирожные уплетать, а вместо этого голая по лесу бегаю, и мою шкуру содрать за сестру хотят. Непорядок.
Кот тем временем наглядно продемонстрировал, кто в этом лесном хозяйстве главный добытчик. Он бесшумно исчез в зарослях и через несколько минут вернулся, гордо неся в зубах и бросая к моим босым ногам вполне себе упитанного, серенького кролика. Живого, но явно в глубоком шоковом состоянии, лишь слабо дёргающего задними лапами.
Я посмотрела на кролика. Он посмотрел на меня своими огромными, стеклянными, полными немого ужаса глазами. Моя внутренняя, почти иссякшая энергия, дрогнула, шевельнулась и потянулась к этому маленькому, тёплому комочку жизни, нашептывая, обещая лёгкую, быструю добычу, прилив сил. Просто протяни руку… сожми пальцы… пожелай…
— Нет, — твёрдо, почти отрезала я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали. — Спасибо, рыжий, я ценю твою заботу, но сегодня мы не поедим тёмной магией. Сегодня — постимся. В смысле, ищем альтернативные, гуманные источники пропитания.
Я осторожно взяла кролика — он слабо затрепыхался в моих ладонях — и отнесла подальше в густые кусты на опушке.
— Беги, пушистик. И передай своим сородичам, чтоб стороной это место обходили. Моя тёмная сторона сегодня на вынужденной диете. Не искушай её.
Вернувшись к дому, я увидела, что кот сидит на пороге и смотрит на меня с выражением глубочайшего, почти философского презрения, смешанного с жалостью к моему неразумению.
— Не смотри на меня так, будто я только что добровольно выбросила наш единственный ужин, — огрызнулась я, чувствуя нелепый стыд. — Я не могу. Не после… всего этого. Надо же с чего-то начать. С чистого листа. Ну, или