Я поморщилась. Выражение лица у княжны было действительно кротким, испуганным и немного обиженным. Я попыталась сделать свою обычную, язвительную ухмылку. Уголки губ дёрнулись, получилась какая-то жалкая, нервная гримаса. Не то.
— Соберись, тряпка, — прошипела я сама себе. — Ты теперь не Злослава, ты Златослава. Опальная. В розыске. И тебе нужно понять — почему.
Я закрыла глаза, пытаясь не думать, а просто утонуть в тех обрывках памяти, что болтались в черепной коробке новой хозяйки. Сначала ничего, кроме тумана. Потом… запахи. Духи́. Тяжёлые, сладкие, цветочные. Аромат дорогого мыла и пудры. И голоса. Женские. Много голосов.
— Посмотрите на неё! Ходит, как тень, ни слова лишнего!
— Думает, её красота всё оправдает…
— Бездарь. Совершенная бездарь. Даже элементарного шара огня не может вызвать. Стыд для рода!
— А женихи-то всё к ней льнут… Как мухи на мёд…
Женихи. Это слово отозвалось особенной болью. Воспоминания поплыли чётче. Большой зал с гобеленами. Я — нет, она — Златослава, стоит у окна, опустив глаза. Мимо неё проходят они. Семь сестёр. Все — отцы красоты и очарования, каждая — яркая, как райская птица, с магическим даром от скромного до вполне внушительного. И мачеха. Высокая, статная женщина с лицом холодной, идеальной куклы и глазами-щёлочками, в которых не отражалось ничего, кроме расчёта.
А потом — женихи. Послы, князья, богатые наследники. Они заходили в зал, кланялись отцу, окидывали взглядом сестёр… а потом их взгляд неизменно останавливался на Златославе. На этой бледной, молчаливой, бездарной в магии девушке. И в их глазах читалось не столько восхищение, сколько… одержимость. Какая-то нездоровая, пожирающая страсть.
Я поняла. Она была для них не женщиной, а трофеем. Самым красивым, самым желанным, самым недоступным. Вызовом. Её красота была её проклятием. И её главной виной в глазах семьи.
Картинка сменилась. Уже стемнело, за окнами был поздний вечер. Тёмные коридоры. Шёпот за спиной. Подложенная в рукав гадюка. Опалённые волосы. Падение с лестницы. Постоянный, изматывающий страх.
А потом — главное воспоминание. Пир. Большой праздник. Опять жених — какой-то важный бородатый князь с юга. Он не сводил с Златославы глаз. Мачеха улыбалась, но её улыбка была острее ножа. Одна из сестёр, самая ядовитая, Аграфена, что ли, «случайно» пролила на Златославу кубок вина. Та в смущении побежала в свои покои переодеться.
И вот он, ключевой момент. Она входит в свою опочивальню. На столе — кукла. Тряпичная, безобразная, с воткнутой в грудь булавкой. И на кукле — платье, точь-в-точь как у сводной сестры, Ирины, любимицы отца.
Она, глупышка, в ужасе хватает куклу, чтобы спрятать, уничтожить… и в этот момент в покои врываются отец, мачеха, гости… Всё как по нотам. Обвинения в чёрной магии, в попытке навести порчу. Крики. Её лепетные оправдания, которые никто и слушать не стал. Ибо голосок дрожал, как осиновый листик на ветру, а в глаза стояли слёзы. Нет, так за жизнь свою не сражаются.
Лицо отца, искажённое гневом и стыдом. А потом — приговор. Изгнание. Никаких доказательств, кроме самой куклы в её дрожащих руках. Я открыла глаза. Всё встало на свои места. Подстава. Банальная, как мир, подстава. Её подставила мачеха с дочками. Убрали конкурентку, которая, не имея ни магии, ни особого ума, одним только лицом отбивала всех женихов.
— Дура, — прошептала я, глядя на своё новое отражение. — Кругом дура. И они дуры, и ты дура. Надо было не оправдываться, а тыкнуть этой куклой мачехе в её идеальный нос и потребовать суда правды! Или поджечь ей волосы на очередном пиру. Элементарно!
Но нет. Она была не из нашего цеха. Не из Академии Тьмы и Коварства. Она была жертвой. А жертв всегда съедают первыми.
В животе предательски заурчало. Мысли о коварных интригах были хороши, но на сытый желудок. Нужно было найти еду. А для этого — рискнуть выйти из сарая.
Я натянула платье. Оно было уже почти сухим, но всё ещё неприятно пахло лесом и сыростью. Я подошла к щели в стене и выглянула. Снаружи был небольшой, заброшенный двор, заросший бурьяном, а дальше — деревянные избы, дымок из труб. Деревня. Небогатая, но жилая.
— Ладно, Златослава, — сказала я сама себе, стараясь придать лицу надменное и уверенное выражение. Получалось пока плохо. — Придётся вспомнить азы актёрского мастерства. Главное — не выёживаться и не называть местных «аборигенами».
Я набрала полную грудь воздуха и вышла наружу. Утро было в разгаре. Воздух пах дымом, навозом и свежеиспечённым хлебом. От этого запаха у меня свело желудок голодной судорогой.
Из-за угла ближайшей избы вышла женщина в залатанном платье с вёдрами на коромысле. Увидев меня, она замерла, глаза округлились. Я поняла, что должна выглядеть довольно дико: благородная, неземной красоты девица в порванном и грязном бархатном платье, с растрёпанными белыми волосами, вылезающая из заброшенного сарая.
— Мир дому твоему, — выдавила я, вспоминая стандартные приветствия из исторических романов, которые нам задавали для изучения менталитета врага.
Женщина медленно поставила вёдра на землю.
— Ты… откуда взялась-то, голубка? — спросила она с явным подозрением. — Не местная ты. И одета… как боярыня. Уж не из тех ли, кого в лесу разбойники ограбили?
Мой внутренний Злослава ехидно усмехнулся: «Ограбили? Да я сама могла бы ограбить кого угодно!». Но внешняя Златослава опустила глаза, сделав самое несчастное выражение лица, на которое было способно это тело.
— Почти что так, — прошептала я жалобным тоном. — Я… я сбежала. От недобрых людей. Меня хотели силой выдать замуж… Я шла ночью через лес… Я так хочу есть…
Актёрская игра плюс натуральная красота сделали своё дело. Подозрение в глазах женщины сменилось жалостью.
— Ах ты, горемычная! Ну иди, иди ко мне, напою чаем, краюху хлеба подам.
Через десять минут я сидела на кривой табуретке в её маленькой, но опрятной избе и сдерживала себя, чтобы не наброситься на грубый ржаной хлеб и похлёбку, как дикий зверь. Ела медленно, с достоинством, как подобает княжне. Внутренне я уже прикидывала, как бы стащить ещё пару краюх про запас.
— Как же тебя звать-то, дитятко? — спросила женщина, представившаяся Маремьяной.
Я чуть не поперхнулась. Называть настоящее имя? Сейчас же начнётся…
— Слава, — брякнула я первое, что пришло в голову. — Меня зовут Слава.
— Слава… — протянула Маремьяна, качая головой. — Красиво. Видать, и правда из знатных. А куда путь держишь-то?
— К… к тётке. В соседнее княжество, — соврала я, не отрываясь от похлёбки.
— Ох, неспокойно нынче на дорогах-то, — вздохнула женщина. — Вон, сказывают, саму княжну Златославу Маревну изловить