Хаос был абсолютным. Но это был контролируемый, отрежиссированный хаос, где каждый крик, каждое падение были тщательно выверенным элементом хореографии. Я не убивала. Я снимала с них один слой за другим — слой профессиональной бравады, слой мужской спеси, слой человеческого достоинства, обнажая жалкую, перепуганную сердцевину. Я демонстрировала им и самим себе всю глубину их ничтожества перед лицом той силы, над которой они осмелились глумиться. В этот миг я была не ведьмой и не княжной. Я была богиней абсурда, и мой гнев проявлялся не в реках крови, а в полной, тотальной, необратимой потере достоинства.
И именно в этот пик унижения, когда внимание толпы было приковано к комичной группе в луже, из её гущи, словно выпущенная из пращи отравленная пуля, вырвался он. Фанатик. Его лицо было искажено не алчностью, а слепой, исступлённой ненавистью. В его руке — обсидиановый кинжал, точная, но куда более грубая копия моего бывшего «скипетра». Лезвие, чёрное и матовое, впитывало в себя дневной свет, оставляя вокруг себя ореол мрачной пустоты. Он был быстр. Очень быстр. Расстояние между нами исчезло в два шага, занесённый для смертельного удара клинок уже бросал на меня ледяную тень.
Но кот был быстрее.
Он не стал превращаться в титанического зверя из кошмаров, не извергал пламя и не сотрясал землю рёвом. Такая демонстрация силы была бы для него так же вульгарна, как для художника — размалёвывать стену собственной кровью. Он просто перестал существовать в одной точке пространства и начал — в другой. Исчез у моих ног и появился прямо на лице фанатика. Не царапаясь. Не кусаясь. Он просто уселся, накрыв своими пушистыми, невероятно тяжёлыми лапами и всем своим телом его глаза, нос, рот. Это был не удар, а бесцеремонное, абсолютное отрицание самой возможности атаки.
Тот, ослеплённый, задохнувшийся в рыжей шерсти, издал глухой, захлёбывающийся вопль. Его руки, ещё секунду назад державшие смерть, беспомощно замахали, пытаясь сбросить с себя этот живой, мурлыкающий кошмар. Дезавуированный, лишённый цели и зрения, он споткнулся о собственные подкашивающиеся ноги и рухнул наземь, как подкошенный. Голова его с тупым, костяным стуком ударилась о выступающий край мостовой. Кот, словно выполнив незначительное, но неприятное поручение, грациозно спрыгнул с его затылка, отряхнул лапы с видом аристократа, стряхивающего уличную пыль с перчаток, и неспешной, пружинистой походкой вернулся на своё место у моей ноги, как ни в чём не бывало.
— Спасибо, — сказала я ему, чувствуя, как уголки губ дёргаются в улыбке. — Хоть кто-то понимает в тонкой режиссуре и чувстве стиля.
Я обвела взглядом двор. Картина была сюрреалистичной, достойной кисти безумного художника. Всюду валялись люди, застрявшие в грязи, висящие в воздухе в нелепых позах, хохотавшие до слёз и икоты или просто лежащие в ступоре, глядя в серое небо. Ворота замка были завалены телами тех, кто пытался сбежать, но был остановлен внезапно возникшей стеной из сплетённых, словно живых, ветвей плюща с острыми шипами.
Я подошла к центру двора и встала там, одинокая фигура в рваном платье, с седыми, развевающимися в созданном мной же ветре волосами.
— НУ ЧТО⁈ — прогремела я, и эхо понесло мои слова по всему замку, заставляя дребезжать стёкла в окнах. — ВСЕ ДОВОЛЬНЫ? ХОТИТЕ ЕЩЁ ПЕРФОРМАНСА? ИЛИ ВЫ, НАКОНЕЦ-ТО, ПОНЯЛИ, С КЕМ ИМЕЛИ ДЕЛО?
Я указала рукой на высокую Башню Ворона, где была заточена мачеха.
— ВЗГЛЯНИТЕ НА ТУ, КТО СТОЯЛ ЗА ВСЕМ ЭТИМ! ОНА ТАМ, В СВОЕЙ Позолоченной КЛЕТКЕ, И СМОТРИТ НА ВАС! НА ВАШЕ УНИЖЕНИЕ! НА ВАШЕ ЖАЛКОЕ НИЧТОЖЕСТВО! ОНА ИСПОЛЬЗОВАЛА ВАС, КАК РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ, КАК ПЕШЕК В СВОЕЙ ИГРЕ! А ВЫ ВЕЛИСЬ, КАК ПОСЛЕДНИЕ ДУРАКИ, КУПИВШИЕСЬ НА ГРОМКИЕ ОБЕЩАНИЯ И ТУСКЛОЕ ЗОЛОТО!
Я сделала паузу, давая словам, тяжёлым, как свинец, достичь каждого уцелевшего сознания.
— ЗАПОМНИТЕ ЭТОТ ДЕНЬ! ЗАПОМНИТЕ, КАК ВЫ ВАЛЯЛИСЬ В ГРЯЗИ И СОБСТВЕННОЙ ТРУСОСТИ ПЕРЕД ТОЙ, КОГО ХОТЕЛИ УБИТЬ! И ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ ИЗ ВАС, СУКА, ЕЩЁ РАЗ ПОПРОБУЕТ ПОДНЯТЬ НА МЕНЯ РУКУ ИЛИ ДАЖЕ ПОДУМАТЬ ОБ ЭТОМ… — я опустила голос до ледяного, тонкого, как лезвие бритвы, шёпота, который, тем не менее, был слышен в самой дальней, тёмной караулке, — … Я НАЙДУ ВАС. НЕ ЗАВТРА, НЕ ЧЕРЕЗ ГОД. Я НАЙДУ ВАС, КОГДА ВЫ БУДЕТЕ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ В БЕЗОПАСНОСТИ. И ТОГДА ВЫ УЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ КОШМАР. НЕ ЦИРК. НЕ УНИЖЕНИЕ. А БЕЗУМИЕ, КОТОРОЕ ВОПЬЁТСЯ В ВАШИ КОСТИ, БУДЕТ ШЕПТАТЬСЯ В ВАШИХ СНАХ И ПРЕСЛЕДОВАТЬ ВАС В КАЖДОЙ ТЕНИ. ДО САМОЙ ВАШЕЙ ЖАЛКОЙ, НИКОМУ НЕ НУЖНОЙ СМЕРТИ.
Воцарилась мёртвая, абсолютная тишина. Ни смеха, ни стонов. Только тяжёлое, свистящее дыхание и монотонный, навязчивый звук капающей с карниза воды, отсчитывающей секунды до конца этого кошмара.
Я повернулась и пошла к воротам. На этот раз никто не попытался меня остановить. Дорога передо мной расчищалась сама собой. Люди, преодолевая боль и страх, отползали, отползали в стороны, не в силах выдержать моего пустого, безразличного взгляда.
Кот шёл рядом, его рыжая шерсть ярко горела, как живой уголёк, на фоне серых, безжизненных камней.
Мы вышли за ворота. Я не оглядывалась. Я знала, что оставила после себя не груды трупов, а нечто более страшное и долговечное — сломленную гордыню, раздавленную волю и всепоглощающий, первобытный страх, который будет жить в этих стенах ещё очень долго.
Мы прошли несколько сотен шагов от замка, скрывшись в спасительной тени придорожной рощи. Я остановилась, прислонившись лбом к шершавому, прохладному стволу старого дуба. Дрожь, сдерживаемая всё это время железной волей, наконец вырвалась наружу. Я сжала кулаки, пытаясь унять их предательскую тряску, и глубоко, с судорожным вздохом, вдохнула запах хвои и влажной земли. Запах свободы.
— Ну что, — прошептала я, глядя на кота, умывавшего свою и без того безупречную лапу. — Достаточно убедительно вышло? Не переборщила?
Кот на несколько секунд прервал свой туалет и посмотрел на меня своими янтарными, всевидящими глазами.
«Чрезмерно, — прозвучал в моей голове его ровный, лишённый эмоций голос. — Театрально. С избытком пафоса. Но…