Действительно, середина XIX в. ознаменовалась всплеском общественного внимания к Востоку и формированием новых политико-географических «образов» Российской Азии [525]. Из периферийного в географическом, экономическом и политическом отношениях региона, каким он был в начале XIX в., Дальний Восток к концу столетия превращается в центр борьбы за влияние в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В традиционные, во многом мифологические, имперско-династические мотивы территориальной экспансии встраиваются рационально обоснованные геополитические и националистические теории, порожденные новой индустриальной эпохой. Говоря о «бессознательных» основах российского движения на Дальний Восток на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв., Б.В. Межуев указывает на архетип империи как носительницы сакральной власти, противопоставлявшей русскую имперскость экономически прагматичному европейскому империализму [526]. Т.А. Филиппова видит в этом идейно-историческую и культурно-политическую борьбу двух типов имперства: византийско-православной единственной империи, несущей в себе наследие Христа, и Римской империи, воплощающий бездуховный генотип бюрократической («тевтонской») государственности. Новоевропейские псевдоимперии, считает она, демонстрировали процесс наращивания нациями-государствами ореола военно-экономической мощи колониальных империй, «не транслировавших никакого традиционного наследства» [527]. Идея «народного самодержавия» [528], с ее неославянофильской отрефлексированностью, с трудом, но все же открывалась восприятию модернистских категорий национального интереса.
Российские имперские идеологи начинают активно осваивать новейшие геополитические идеи Запада, дополняя их собственными интерпретациями политико-географической предрасположенности России [529]. Многие из тех, кто соприкоснулся непосредственно с Азиатской Россией, начинают мыслить категориями политической географии. Важную роль в формировании нового имперского мировоззрения сыграли российские историки (М.П. Погодин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский), путешественники (многие из них – офицеры Генштаба), преследовавшие наряду с научными целями и чисто разведывательные (П.П. Семенов-Тян-Шанский, М.И. Венюков, Н.М. Пржевальский), а также теоретики-«восточники» (В.С. Соловьев, Э.Э. Ухтомский). В их теориях было явно больше идеологического модерна, нежели у «западников».
Традиционные идеологические формулы: о наследии Византийской империи, о «Православном царстве», о «Москве – Третьем Риме», о праве великой нации, о «собирании русских земель», возврате утерянных ранее владений (иногда даже тех, что никогда не были русскими), о необходимости нести свет христианской веры инородцам или о защите единоверцев от притеснений – в условиях Востока не срабатывали, как не находил сочувствия и прагматический интерес экономической выгоды, захват колоний в угоду буржуазии. Нужно было отыскать и объяснить смысл неумолимого исторического движения русских в Азию.
Трактовка «восточного вопроса» в имперской политике восходит своими истоками к П.Я. Чаадаеву, славянофилам, антизападничеству и панславизму Н.Я. Данилевского, почвенничеству Ф.М. Достоевского. В российском продвижении в Азию Достоевский видел громадный политический смысл. В «Дневнике писателя» за 1881 г. он писал, что нельзя забывать о том, что «русский не только европеец, но и азиат», обвинял общественность в том, что она до сих пор считает, что «Россия до Урала, а дальше мы ничего знать не хотим», не желает интересоваться азиатскими делами, не сознает значения азиатского направления политики, обвиняя правительство в «непроизводительных затратах». С движением в Азию Достоевский связывал возрождение России, подъем ее «духа и сил». «В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы», – возражал писатель своим оппонентам. «Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда, только бы началось». Там наши богатства, там «у нас океан», там наше спасение от надвигающегося с Запада коммунизма [530].
Н.Ф. Федоров в своей философии «общего дела» оправдание и смысл движения России на восток видел не только в предназначенной России самой ее континентальной природой миссии искать выхода к океану, в исторических воспоминаниях о нашествии кочевников и угрозе нового монгольского ига и необходимости не только охранять, но и отодвигать границу с кочевым и исламским миром все дальше на восток и даже не в глобальном значении трансконтинентальной железной дороги и всемирного телеграфа, способных покончить с преобладанием «океанического мира», а в своеобразном «сельско-земледельческом» империализме, который, в отличие от торгового европейского империализма, ищет не коммерческого успеха, а стремится ликвидировать опасность нового нашествия кочевников, приобщая их к оседлости, земледелию, переводя их в крестьянское (и христианское) состояние [531].
Влиятельный в правительственных сферах экономист, профессор П.П. Мигулин на страницах газеты «Русь» попытался описать имперское расширение в категориях «национального интереса» и призывал преодолеть страх перед постоянно расширяющимся пространством империи, ибо это заложено в самой природе русского земледелия, которое при своем экстенсивном характере постоянно подталкивает к расширению государственных границ [532]. Именно это и обусловило стремление русского народа к Востоку, потому что народ инстинктивно понимал то, чему учит мировая история: расширение территории всегда и везде служит источником обогащения государств.
Не остались в стороне от футурологических прогнозов и российские востоковеды. В 1887 г., выступая на «годичном акте» в Санкт-Петербургском университете, профессор А.М. Позднеев утверждал, что Россия в Азии «никогда не шла и не должна идти по торной, но грязной дороге европейцев: она имеет свою историю отношений к Китаю и свои задачи на Востоке, которые совершенно различны от задач Европы» [533]. Другой известный русский востоковед В.П. Васильев предсказывал также, что наступает «новая история», что на Восточном океане «тоже наша отчизна», что Восток вступает в тесный контакт с Западом, результатом чего станет слияние народов в одно целое. И мы идем в Азию не для того, чтобы истребить инородцев мечом, а чтобы слить их с собой, обратить в русских. «Отдаленные наши владения на Востоке, – писал он, – должны быть милы всякому русскому сердцу; на них каждый истинный русский может указать с такой же гордостью, с какой Западная Европа указывает на Америку» [534]. Своим движением на Восток Россия как бы похищает народы у находящейся в упадке Азии. Поэтому не следует сентиментальничать, ибо настоящая гуманность заключается «в предоставлении нашим инородцам чести сделаться русскими». Иначе же нам угрожает нашествие китайцев, готовых утопить мир в крови [535]. Другой российский востоковед, С.М. Георгиевский призывал активнее изучать Китай и предсказывал, что в будущем («примерно к началу 21-го столетия») Европа неизбежно уступит мировое значение тройке великих держав – России, Соединенным Штатам Америки и Китаю, и мы, русские, «очутимся лицом к лицу с китайцами» [536].
Наиболее ярким выразителем направления, получившего название