Для того чтобы не совершить вслед за Ницше той же серьезной ошибки, сведя сложный феномен исламской цивилизации к простому и однозначному понятию, нам необходимо исследовать характеристики, которые он приписывает религии, явленной в откровении пророку Мухаммаду ибн Абдаллаху. Но до того нам необходимо исследовать вопрос, почему Ницше так относился к исламу. Это объяснит, почему он пытается выявить сущность ислама, используя редукционистскую концепцию «позитивной семитской религии», как «Другого», находящегося в оппозиции к христианству.
Призыв Ницше к Европе
В сочинении 1882 г. «Веселая наука» Ницше выводит безумца, заявившего о том, что «Бог умер и не воскреснет! И мы убили его!» [715]. По иронии судьбы этот безумец выведен в его трактате единственным здоровым человеком: торговцы смеются над ним, не понимая, что это именно они, то есть гражданское общество, убили Бога. В этот момент теологического отчаяния безумец предсказывает кризис веры, который назревает в европейском обществе; эпоха секуляризма, с ее наукой, современным национализмом, атеизмом и рыночной экономикой, превратила существование Бога, связующее весь мир, в недоказуемое верование. Для Ницше вопрос состоит в том, как может человек продолжать верить в сострадательное, всезнающее и всемогущее существо перед лицом научного знания, постоянного ужаса и страданий человечества? Современность, если это что-то доказывает, есть безбожие мира, в котором ценности и принципы, основанные на религиозной морали, больше уже не имеют абсолютного значения, ценности и истины. Чтобы пояснить это, Хайдеггер объясняет тезис Ницше о смерти Бога следующим образом:
Понятие «“Бог” во фразе “Бог мертв”, если продумывать его по его сущности, замещает сверхчувственный мир идеалов, заключающих в себе цель жизни, что возвышается над самой же земной жизнью, и тем самым определяющих ее сверху и в известном смысле извне. Когда же начинает исчезать незамутненная, определяемая церковью вера в Бога, а в особенности ограничивается и оттесняется на задний план вероучение, богословие в его роли задающего меру объяснения сущего в целом, то в результате этого отнюдь не разрушается еще основополагающий строй, согласно которому земная, чувственная жизнь управляется целеполаганием, заходящим в сферу сверхчувственного» [716].
Однако для Ницше то, что достойно сожаления, не может быть откровением; мир все еще должен найти спасение, но оно не должно было быть укоренено в эсхатологическом желании уйти от земной жизни. Человечество со всей своей жестокостью, хрупкостью, слабостью и естественной агрессивностью должно искать свой собственный путь, пробираясь сквозь грязь истории; человечество больше не может жить в надежде, что некое существо или событие вселенского масштаба спасет его от него самого – люди должны искать свой собственный способ жить в этом мире, в котором больше не ощущается присутствие Бога (греч. parousia, «присутствие Бога»). Ницше не только настаивает на том, что современная Европа признает недостаток Божественного провидения, но и на необходимости радикального разрыва со своим христианским прошлым и восстановления морали, укоренной в принципе «утверждения жизни», который признает присутствие и неизбежность аристократического закона природы.
В рамках глобального проекта по переоценке ценностей, связанных с христианской традицией, Ницше пишет свою последнюю работу «Антихрист. Проклятие христианству» (1988), в которой отмечает, что «нечего приукрашивать христианство – оно вело борьбу не на жизнь, а на смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его инстинкты и извлекло из них зло – лукавого в чистом виде: сильный человек – типичный отверженец, «порочный» человек. Христианство, по его мнению, принимало сторону всего слабого, низкого, уродливого; свои идеалы оно составило по противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе» [717].
Ницше понимал христианскую мораль, основанную на учении Иисуса из Назарета, как декаданс, извращающий природу человека, который, абстрагируясь от христианской идеологии, следовал бы голосу своих природных инстинктов. В этом случае именно превосходство хищника над жертвой могло бы привести к существованию сильного, преуспевающего и прекрасного сообщества людей. По воззрениям Ницше, природа естественным образом отсеивает слабых среди людей, так же, как она это делает в растительном и животном мире. «Сила власти», которая не подавлена христианским преклонением перед слабостью, добродетелью сострадания и самой идеей жертвы, нашла бы свое максимально полное выражение в сильном человеке, обладающем волей и интеллектом. Это не Божьи «избранники», которые будут спасены в кальвинистской теологии, а избранники благодаря своему таланту, природе и воле, которая поднимет их над стадом в земном раю. Мораль могущественного, безжалостного, жестокого хищника истории – это «господская мораль», поскольку предполагает мужские добродетели власти, храбрости, борьбы и гедонистических наслаждений, и это социальный дарвинизм в чистом виде [718]. Тем не менее Ницше обвиняет христианство в искажении истинной природы человечества путем навязывания «рабской морали», морали, которая существует только для того, чтобы служить интересам стада, то есть тем людям, которые не обладают личной властью, доблестью и стремлением к процветанию. Стадо представляет собой сообщество бараноподобных людей, испытывающих острую необходимость в сильном вожаке,