– А шо тут присматривать? – удивилась Маруся. – Жить будет тут. – Она указала пальцем на дверь флигелька за спиной Гирша. – Если что надо – пусть ко мне стучит. – Ткнула рукой в сторону флигелька на противоположной стороне. – Звать меня Марусей, можно Марой для краткости. Кушать где будет?
– Кушать здесь, – решительно произнес Верховский. – Все здесь. На улицу не высовываться.
– Шо, даже в баню с дороги? – удивилась Мара.
– В баню ладно. Там туману много, пусть попарится.
– У меня нет сменной одежды, – вмешался Гирш. – Никакой. И полотенца тоже.
– Белье я тебе куплю, – сказала Мара, смерив его оценивающим взглядом. – А твое где?
– Нет у меня белья, – развел руками Гирш.
– Вот это по-нашему, – улыбнулась Мара. – В новую жизнь с новыми вещами.
– Мне пора, – сказал Верховский, поворачиваясь к воротам. – Завтра зайду. Попарься, выспись, отдохни. О делах – потом.
Маруся задвинула щеколду на калитке, повернулась к Гиршу и строго произнесла:
– Сразу тебя остерегаю, хлопчик, шоб никаких глупостей.
– Что ты имеешь в виду? – зарделся Гирш, хотя немедленно понял, о чем идет речь.
– Вон, у тебя даже уши покраснели, – засмеялась Мара. – Понял, значит, за какие глупости толкую.
– Да у меня и в голове… – начал Гирш, но Мара его перебила:
– Все вы одно говорите, а потом обижаетесь, когда синяки на морде остаются. Ладно-ладно, это я на всякий случай. Вижу, ты хороший. Иди к себе, я чай принесу. Не завтракал еще?
– Нет. Прямо с поезда.
– Ты сейчас чайком с сушками подкрепись. А покушаешь после баньки. Иди-иди.
Гирш не стал выяснять, что в Одессе называют сушками, вошел во флигель, опустил чемодан на пол и осмотрелся. Прихожая с вешалкой, просторная гостиная с дешевой обстановкой, уютная спальня. На окнах тюлевые занавески, между двойными рамами – вата, обсыпанная блестками. Хорошо! Гирш развел руки и глубоко вдохнул, еще не зная, что этот флигель станет его домом на ближайшие три года.
Спустя четверть часа Мара принесла поднос со свежезаваренным чаем в пузатом сине-белом чайничке и блюдо с маленькими баранками.
– Угощайся себе на здоровье, Герман, сушки еще теплые, – сказала она, опуская поднос на стол.
«Все у вас не как у людей, – с трудом удержался от восклицания Гирш. – Вместо трактира – бодега, вместо баранок – сушки, вместо ответов – вопросы. А где это – у людей?» – вдруг спросил он себя и не нашел, что ответить.
– После чаю иди, хлопчик, в баню, – сказала Мара. – Она в шестом номере. Я сейчас сбегаю за бельем и сразу на дежурство. Там тебе все и передам.
Гирш вытащил из портмоне ассигнацию и протянул Маре.
– Куда столько? – удивилась она.
– У меня других нет.
– Ладно, разменяю и дам сдачу. Пей.
Через полчаса, сидя голым на горячей каменной лавке и с трудом различая фигуры через наполнявший баню пар, Гирш пытался понять, что происходит.
«Вот так сходу брать незнакомца на боевое задание? Выглядит подозрительно. Скорее всего, это проверка вроде Сашкиной. Ну, второй раз меня так не купить, шишку набил, до сих пор побаливает».
Он опустил ладонь в шайку, наполненную горячей водой, и пошевелил пальцами.
«И этот восьмой номер. Верховский живет в восьмом номере, Маруся тоже. Случайное совпадение или.… Впрочем, какая разница, что это меняет?»
Гирш засунул в шайку вторую руку, наслаждаясь теплом.
«Ну, вот я и осуществил мечту детства. Проехал на скором „Одесса – Москва“ до Москвы, потом на „Москва – Одесса“ до Одессы. Принесло ли это мне счастье? Нет, лишь добавило забот и беспокойства. Похоже, что жизнь только из них и состоит. И даже если тебе кажется, что сейчас счастлив, это просто редкие мгновения затишья, переход от одних забот к другим».
«А был ли я счастлив? – спросил себя Гирш. И тут же ответил: – Только не в Бирзуле. Вся моя жизнь там была сплошным ожиданием, с мыслями и мечтами о будущем. Я не жил, а готовился к Москве. А в Москве… Наверно, были минуты с Настей, которые можно назвать счастливыми. Несомненным счастьем были лекции Красницкого. И поцелуй Даши, пожалуй, тоже. Кострома? Ох, Манька, Манька!»
Он вспомнил их прощание на рассвете, запустил ладони в шайку и принялся плескать горячей водой в лицо.
Манька не дала ему спать всю ночь и ушла незадолго до рассвета. Гирш привел себя в порядок, проверил вещмешок и стал дожидаться скрипа полозьев по снегу. В ночной тишине, окутавшей Мазалово, был слышен самый тихий звук, не говоря уж о всхрапывании лошади, тащившей сани.
Когда ему показалось, будто он слышит долгожданный скрип, дверь отворилась и Манька бесшумно впорхнула на сеновал.
– Не спишь? – шепотом спросила она, прижимаясь к Гиршу всем телом.
– Нет, жду саней.
– Они за плетнем, можно идти.
Гирш попробовал высвободиться из ее объятий, но Манька обхватила его еще крепче и жарко зашептала, приставив свои губы к самому его уху:
– Позовешь – пойду, куда бы ни позвал. Скажешь подождать – буду ждать, пока не вернешься. А если поцелуешь и попрощаешься – буду помнить с благодарностью. И с любовью, – добавила она после короткой паузы.
Разрыв с Настей научил Гирша многому. Взяв в ладони Манькину голову, он еще раз приник к распухшим за ночь губам.
– До свидания, Манечка. Спасибо тебе за все.
– Тебе спасибо, миленький. Никогда тебя не забуду.
Гирш вскочил с лавки, подхватил за обе ручки шайку и опрокинул себе на голову. Поток горячей воды сначала оглушил, а потом приятно согрел.
Медленно, боясь поскользнуться на мокром полу, Гирш прошел в угол, где из стенки торчали два больших медных крана. Открыв сначала кран с холодной водой, а потом с кипятком, он наполнил шайку и снова опрокинул ее на себя. После третьей шайки он вернулся на лавку и, опершись на каменную спинку, погрузился в блаженное созерцание.
Клубы пара свивались в причудливые завитки, сквозь которые с трудом пробивались голоса моющихся. Мир остался по другую строну пара, а там, где сейчас находился Гирш, было тепло и безопасно.
– Самое время подумать о том, как быть дальше, – прошептал Гирш.
Невольно двинув рукой, он задел пустую шайку, и та, скользнув по лавке, неприятно пискнула, точно попавший в беду суслик. Гирш сразу вспомнил Дашу, и его сердце вдруг снова наполнилось обидой и гневом.
Он с удивлением прислушался к себе. Еще вчера ему казалось, будто все, связанное с Москвой, отодвинулось, растаяло в тумане новых событий. И вот теперь, когда он остался один на один с