О ты, созданье Зрящего Ока!
Уединись в себе.
Будь лишь в отсвете Его лучей,
Прямо смотреть не дерзай
На Лик Его Богосиянный.
(Здесь надо заметить, что ни тут, ни в каком другом месте повествования Мевляна не притязает на Божественные атрибуты, но, на языке мистики, человеческое естество на высшей ступени достижения так «перегорает», что мистик не видит и не чувствует ничего, кроме Бога и Его Божесвенных атрибутов «в себе и вокруг себя»; и, буквально, он «в сем мире материи, но не от мира сего», как часто говорится в мистических писаниях.)
Видеть дурное в ученом муже
Сообщают также, по преданиям благочестивых, что Бахауддин однажды спросил Мевляну, что это за «порочное занятие», которому предаются шейхи, по мнению уличного простонародья. На это Мевляна ответил: "Это «порочное занятие", несомненно, известно всем, но предаются ему втайне; те же шейхи, которые являются дервишами, безусловно, не обладают этой порочной привычкой; а те, кто красуется в одеянии святых, не имея внутреннего благочестия, со временем приобретают этот дурной обычай, и их ученость скрывает их богоотверженную привычку, хотя в конце концов они бывают разоблачены и осуждены».
Таков, к примеру, был случай одного мужа преизрядной книжности, но малого благочестия, за которым водилось брать под сомнение и оспаривать таких ученых мужей, как Садруддин; и за ним следовало значительное число приверженцев. Однажды случилось так, что Мевляна проходил тем кварталом, где человек этот, известный как Насируддин, проживал, и он сидел на террасе своего большого дома в окружении учеников и, завидя Мевляну, заговорил: «Что за странное лицо у того человека, взгляните же на его тюрбан и платье; даже не знаю, есть ли в его сердце хоть искра мистических достижений; и кем нужно быть, чтобы стать его преемником?»
Мевляна, проходя под стенами пышного дворца того шейха взглянул наверх и сказал: «О ты, маловоспитанный, берегись!» Тотчас же шейх Насируддин завопил, как ужаленный и припал на колени от боли; его ученики забегали вокруг спрашивая в тревоге, в чем причина, и он ответил, что разразился обилием неучтивостей в адрес Мевляны, не зная как велика была мистическая сила этого Мастера. С другой стороны, тем, кто был в это время с Мевляной, невдомек было, к кому обращались его слова, пока он сам не просветил их, и все это дело разнеслось по базарам и улицам. Вскоре пошли пересуды, и получило огласку то, что ученый шейх был злочестного нрава и давал людям деньги за то, чтобы они нахваливали его имя и объявляли о его святости, и «так скрытно он следовал этой дурной повадке», что ему верили. В конце концов он был осужден всеми жителями Конии, и его ученики наконец дали ему зелья, чтобы избавиться от общения с дурным человеком, носящим личину праведника.
Собаки и люди
Сообщают также, что шейх Бадруддин, великий художник, поведал, как однажды он и глава учителей школы Сираджуддин прохаживались с Мевляной, когда тот сказал, что, по правде, хотел бы пройтись один, затем что устал от поклонов и знаков почтения, оказываемых ему людьми, куда бы он ни пошел, и хочет побыть в одиночестве. Некоторое время он прогуливался в одиночку, пока не увидел стаю собак на песчаном пятачке в окрестностях города; глава учителей, приблизившись к Мевляне, обратил его внимание на мир и покой, пронизывающие стаю собак, меж тем как они дремали на солнцепеке: «Взгляни на этих собак, как они спаяны и дружелюбны друг к другу, а мы, люди?»
Мевляна на миг задумался и сказал: «Поистине так, собаки эти сейчас мирно лежат и дремлют, но брось в их гущу кость, и тут увидишь, как нарушается спаянность, которой ты восхищаешься. Так же и с людским родом, – продолжал Мевляна, -пока меж двумя людьми бескорыстие и они не помышляют меж собой о стяжании мирских благ, они лучшие из друзей, но пусть только бросят им алчность к миру сему, и посмотри, как нарушится мир и последует драка, хуже, чем у собак». Только те, кто придает мало значения преходящи вещам и обладанию тем, что должно «умереть и пропасть», только они могут жить мирной и спокойной жизнью.
Золотые монеты
Рассказывают также, что однажды Мойнуддин, ученик, пригласил Мевляну в мистическое собрание, куда в его честь зазвали также именитых горожан. После того, как тайнодейство мистического слышанья свершилось, подали угощение, и перед Мевляной поставили блюдо превкусного кушанья. Мойнуддин положил в блюдо кошель, полный золотых монет, припрятав его под горкой риса. Сделано это было, чтобы проверить, заметит ли Мевляна деньги до того, как прикоснется к еде. Гостеприимец, исхитряясь еще больше, настойчиво упрашивал оказать милость и отведать яства, и добавлял, что снедь куплена на честно добытые деньги. Но Мевляна сидел, не прикасаясь к этому блюду, и затем заметил, что доброе угощенье не стоит осквернять такими вещами, как золотые монеты, – он «обнаружил» подвох явно посредством скрытых способностей; и потом он продекламировал первую строфу длинной оды:
Нет в моем сердце любви
К наилучшим вещам материального -
К блеску и лоску их!
Итак, воистину,
Ни к чему мне золотой кошель
В драгоценной посуде бренности.
Хозяин склонился перед Мевляной с мольбой о прощении и приложился к его стопам, изъявляя почтение и «стыд за проверку Наставника».
Скрытый дервиш
Рассказывают также, что однажды сын Мевляны спросил отца, как понимать выражение, что истинный дервиш всегда «сокрыт» – или, как говорят, держит себя «в утайке»; значат ли такие слова, что он прячется под одеждой или это особый склад ума?
Мевляна ответил: «Это может быть и то,