Женщина из первого автомобиля шагнула навстречу ветру. Я почувствовал знакомый всплеск магии, прежде чем увидел результат. Она тоже была аэромантом. Вокруг неё сформировался собственный щит, спрессованный воздух загудел, гася порывы, удерживая её на ногах. Седеющие рыжие пряди даже не шевельнулись. Женщина шагала сквозь ветер, выставив перед собой невидимый барьер, и тянула за собой мужчину, прикрывая его тем же щитом. Подол её платья оставался неподвижен. Спина прямая, подбородок поднят. Её магия не уступала Ярославе, и она тоже не собиралась отступать.
— Яся! — крикнула женщина сквозь шум ветра, и голос её сорвался на последнем слоге. — Яся, успокойся! Это же я!
Моя невеста замерла. Ветер не прекратился, воздух по-прежнему гудел, закручивая пыльную спираль вокруг ступеней собора, но Засекина застыла на полушаге. Я наблюдал, как менялось её лицо. Ярость ушла из скул, из сжатых губ, из прищуренных серо-голубых глаз. На смену ей пришла растерянность, и для Ярославы Засекиной это выражение было куда страшнее гнева. Я знал его. Видел один раз, во дворце, когда она стояла перед портретом отца, возвращённым из подвалов дворца. Что-то в этом обращении пробило броню, которую Засекина выстраивала десять лет. Я видел это по тому, как дрогнуло её лицо, как на секунду исчезла ярость и проступило что-то совсем другое, беззащитное, из тех времён, когда родители были живы, а мир ещё не обрушился.
Я мягко коснулся её спины ладонью. Не надавил, не остановил, просто дал почувствовать, что я рядом. Ярослава вздрогнула, словно очнувшись от сна, и чуть повернула голову, скользнув по мне коротким взглядом. Ветер начал стихать. Не мгновенно, а как затухающий шторм: порывами, постепенно. Пыль осела на ступени. Камешки перестали кружиться и со стуком покатились по мостовой.
— Как ты меня назвала? — голос Ярославы прозвучал тихо, показавшись севшим.
Женщина сделала ещё шаг. Щит вокруг неё растаял. Глаза блестели, и я не мог понять, от ветра или от слёз. Вблизи стали заметны морщины у рта и между бровями, прорезавшие её лицо.
— Неужели ты забыла свою тётю Женю? — произнесла женщина, и губы её дрогнули. — Я качала тебя на руках, когда ты была совсем крохой. Я навещала вас с мамой, когда ты ходила пешком под стол.
Ярослава смотрела на неё. Я видел, как что-то в её глазах менялось, медленно, как оттепель на реке, скованной льдом. Прощения там не было. Скорее воспоминание, пробившееся сквозь годы боли. Детская память, запечатанная горем и предательством, осторожно выглянувшая наружу, как зверёк из норы после пожара, принюхиваясь, проверяя, безопасно ли.
Мужчина выпрямился рядом с женщиной. Поправил костюм, стряхнув пыль с лацкана невозмутимым жестом, и одёрнул рукава. Держался с достоинством, спина прямая, руки спокойны, однако я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти. Нервничал.
— А я — твой дядя Тимофей, — проговорил он голосом ровным и негромким — осторожно, как разговаривают с вооружённым человеком. — Мы, к сожалению, пока не знакомы. Надеюсь, это ещё можно исправить.
Повисла тишина. Площадь перед собором словно замерла. Я слышал, как потрескивает остывающий двигатель одного из автомобилей, сдвинутого ветром на добрых пятнадцать метров от ступеней. Журналисты не шевелились. Профессиональное чутьё подсказывало им, что прямо сейчас происходит нечто более ценное, чем скандал: семейная драма двух аристократических родов. Я насчитал четыре записывающих кристалла, направленных на нас, и ещё два магофона, поднятых над головами.
Оценив обстановку, я обвёл рукой площадь, спокойным, неторопливым жестом, привлекая внимание Ярославы к репортёрам. Десятки глаз, записывающие кристаллы, открытое пространство. Любое слово, сказанное здесь, станет достоянием Содружества к утру. Любая реплика превратится в заголовок. Любая гримаса окажется на обложке.
— Дамы и господа, предлагаю продолжить в ином месте, — сказал я негромко, обращаясь к Ярославе.
Она на секунду заколебалась. Уходить с крыльца, где она стояла в позиции силы, на своей территории, на своей свадьбе, в помещение, где придётся разговаривать, а не атаковать. Ярослава мельком взглянула на журналистов, и я увидел, как за серо-голубыми глазами мелькнул расчёт. Засекина была прямолинейной, но вовсе не дурой.
— Идёмте, — бросила она коротко и резко, повернувшись к дверям собора.
Я пропустил Волконских вперёд, мягко указав жестом на боковой вход. Евгения прошла мимо, чуть склонив голову в мою сторону. Тимофей кивнул мне сдержанно, поравнявшись на ступенях, и в его взгляде я прочёл благодарность пополам с настороженностью. Охрана Волконских осталась у автомобилей, и Федот проследил за этим молча, одним взглядом дав понять своим людям, что незнакомцам с оружием вход в собор закрыт.
Глава 2
Они прошли через узкий боковой коридор в ризницу, тесноватую комнату с дубовыми шкафами вдоль стен, заставленными церковной утварью и облачениями. Здесь пахло старым деревом и лампадным маслом. Через высокое окно с витражным стеклом падал цветной свет, расчертив каменный пол красными и синими полосами. Федот прикрыл за ними тяжёлую дверь, оставшись на той стороне. Выражение его лица не оставляло сомнений: мимо командира гвардии не проскользнула бы и мышь.
Снаружи, за стенами ризницы, приглушённо доносился гул собора. Савва наверняка уже взял ситуацию в свои руки. Мажордом знал свою работу: успокоит гостей, заверит, что церемония пройдёт по плану, что задержка незначительная. Ярослава мельком подумала о Голицыне, которого видела внутри. Князь Московского Бастиона наверняка обменялся взглядом с Оболенским. Оба поняли, кто приехал, и оба промолчали, потому что знали: в чужие семейные дела лезть не следует, особенно когда одной из сторон является разгневанная и способная вызвать ураган невеста, чья свадьба под угрозой срыва.
Засекина встала посреди ризницы, повернувшись лицом к Волконским. Покалеченный букет она положила на край дубового шкафа, рядом с позолоченным потиром. Выпрямила спину, расправила плечи, подняла подбородок. Руки, секунду назад сжимавшие стебли с силой, способной раскрошить кость, скрестились на груди, и тут же сжались в кулаки. Она намеренно не ослабляла хватку, потому что себя нужно было чем-то занять. Если бы она разжала кулаки, они бы задрожали, а дрожь Засекина не могла себе позволить. Не здесь. Не перед ними.
Прохор встал чуть позади, у дверного косяка, сложив руки перед собой. Он не касался