Арифметика, не имевшая никакого отношения к тому, чем являлся Орден.
— Нет, — сказал Конрад.
Дитрих не моргнул, не изменился в лице. Ждал продолжения.
— Орден Чистого Пламени не отступает перед машинами, — произнёс Гранд-Командор, обводя взглядом зал. Голос его окреп, наполнился тяжестью, которую рыцари привыкли слышать перед боем. — Враг рассчитывает, что мы бросим позиции и спрячемся за стенами Бастиона, отдав ему землю без боя. Он ошибается. Мы не для того строили крепости, чтобы запираться в них.
Конрад поднялся и шагнул к карте, занимавшей половину стены за его креслом. Широкая ладонь легла на точку в семи километрах к северо-востоку от Минска.
— Обитель Святого Огня, — сказал он. — Армия Ордена соберётся у обители и даст врагу бой, какого они заслуживают. Мы покажем силу нашей веры!
Фон Эшенбах в своём зеркале кивнул с мрачным удовлетворением — он услышал приказ наступать, и ему этого хватило. Гольшанский промолчал, но Конрад прочитал в его прищуре готовность к драке. Бронислав Стойкий расправил плечи. Даже Гедройц, осторожный старик, предпочитавший отсиживаться за стенами, выпрямился в кресле.
Дитрих с еле слышным вздохом посмотрел на карту. Обитель Святого Огня — укреплённый монастырь, основанный орденскими капелланами в первые годы после взятия Минска. Каменные стены, колокольня, трёхметровый ров. Позиция на холме с хорошим обзором, но без серьёзных естественных преград: ни реки, ни болота, ни леса, который мог бы прикрыть фланги. Как крепость монастырь уступал любой из шести орденских твердынь, не говоря уже о Бастионе. Как символ — стоил их всех.
Обитель была первым, что Орден построил на белорусской земле. Первый камень, заложенный руками прошлого Гранд-Командора. Место, где каждый послушник проводил неделю в молитве перед посвящением в рыцари. Место, откуда Орден начал свою миссию на востоке.
Отступить за стены Бастиона означало отдать обитель. Отдать обитель означало признать, что пушки сильнее веры и магии.
— Гранд-Командор, — Дитрих подождал, пока реакция остальных уляжется, и заговорил вновь, понизив голос на полтона, — Смолевичская крепость имела гарнизон в пятьсот пятьдесят человек и пала за одно утро. Радзивилл был опытным командиром и сильным магом. Обитель слабее любой из крепостей. Если мы соберём там все силы и проиграем, между врагом и Бастионом не останется ничего.
Конрад посмотрел на маршала долгим немигающим взглядом, в котором была не злость, а терпеливое разочарование учителя, выслушивающего ошибку способного ученика.
— Смолевичская крепость не была готова, — ответил он. — Радзивилл не ожидал артиллерии. Теперь мы знаем, с чем имеем дело. Предупреждённый рыцарь стоит десяти неподготовленных. Два с лишним тысячи магов на подготовленной позиции, с эшелонированными барьерами, с единым командованием. Пусть обитель слабее крепостей — нам нужны не стены. Нам нужна точка, вокруг которой встанет Орден. Вся его сила, вся его вера в одном месте, против всего, что приведёт с собой этот русский князь.
Он помолчал, обведя глазами зал, задержавшись на каждом лице: и в зеркалах, и за столом.
— А ещё у Радзивилла не было меня. Я поведу армию лично. Мы встретим вторжение у стен обители, лицом к лицу, как подобает рыцарям, и я покажу ему, на что способен Архимагистр, который бьётся за правое дело. Маг, стоящий на своей земле и знающий врага, непобедим!
И это тоже было правдой, но не всей. Была ещё одна причина, которую Конрад не стал произносить вслух, потому что она касалась не врага, а собственного дома. Сотни молодых рыцарей, выросших в мире пулемётов и автомобилей, сомневались в доктрине. Никакие цитаты из устава, никакие проповеди капелланов не заменят одного: увидеть своими глазами победу магии над дьявольскими технологиями. И когда пушки русского князя замолчат, машины встанут, а солдаты побегут, тогда каждый сомневающийся мальчишка в Ордене увидит, на что способна магия. Одна победа в поле перечеркнёт годы колебаний.
— Радзивилл тоже стоял на своей земле, — тихо сказал Дитрих.
Несколько секунд в зале не раздавалось ни звука. Конрад выпрямился, убрав руки со стола, и произнёс голосом, который не допускал возражений:
— «Рыцарь умирает на посту, но не покидает его». Устав Ордена, глава третья, параграф первый. Комтурам приказ: оставить в крепостях минимальные гарнизоны для удержания стен и вывести основные силы на соединение у обители. Маршал, составьте план сосредоточения и марш-маршруты от каждой крепости. Гарнизонам надлежит выступить немедленно. Совет окончен.
Комтуры поднялись. Зеркала гасли одно за другим, и лица рыцарей сменялись серебристым туманом, пока в зале не остались только те шестеро, что присутствовали лично. Они выходили молча, стараясь не встречаться друг с другом взглядами. Зиглер задержался у двери, бросил короткий взгляд на Дитриха и вышел последним.
Конрад дождался, пока зал опустеет, и повернулся к маршалу, не успевшему покинуть своё место. Выражение его лица смягчилось. Жёсткие складки у рта разгладились, серо-голубые глаза потеплели на полградуса, и перед Дитрихом оказался не Гранд-Командор, отдающий приказы, а пожилой наставник, озабоченный делами своей паствы.
— Задержись, — сказал он, опускаясь на стул и жестом предлагая Дитриху сесть напротив, — мне нужно знать другое.
Фон Ланцберг сел, положив руки на стол. Пальцы маршала были расслаблены, спина ровной, лицо внимательным. Конрад знал эту манеру: Дитрих слушал всегда одинаково, независимо от того, соглашался он или нет.
— Молодые рыцари, — начал Конрад, помолчав. — Я слышу, что среди них идут разговоры. Ропщут. Сомневаются в доктрине, в целесообразности запрета на технологии, в нашей способности противостоять армиям с пушками одной магией. Насколько это серьёзно?
Дитрих не ответил сразу, выдержав паузу, ровно такую, какую выдерживал бы человек, добросовестно обдумывающий вопрос.
— Ропщут, — признал он, кивнув. — Особенно те, кого забрали из семей побогаче. Сыновья торговцев, мелких дворян, городских ремесленников. Они выросли с магофонами в руках, видели автомобили, слушали музыку из Эфирнета. Для мальчишки из нищей деревни, который до Ордена не видел ничего, кроме грязи и голода, доктрина принимается легко, потому что ему не от чего отказываться. А тот, кто знал другую жизнь, смотрит на наши мечи и молитвы и видит в этом не мудрость, а слепоту.
Конрад слушал, медленно поглаживая перстень Гранд-Командора большим пальцем правой руки. Привычный жест, который Дитрих видел тысячу раз.
— И всё же я бы не назвал это угрозой, — продолжил маршал, позволив голосу чуть потеплеть, как позволял себе в разговорах наедине. — Молодые всегда сомневаются. Это нормально. Сомнения проходят, когда приходит опыт. Через пять лет службы большинство из них будут повторять устав так же уверенно, как мы с вами.
Конрад кивнул. Именно этого он хотел услышать, и Дитрих знал, что именно этого от него ждут. Гранд-Командор провёл в Ордене больше полувека. Он