Первым делом Тимур назначил показательный смотр нового армейского батальона. Он провёл его на плацу перед кремлём, в полном составе, при новом вооружении, присланном из Владимира. Пятьсот бойцов в свежем обмундировании прошли строем, продемонстрировали перестроения, отработали стрельбу по мишеням из автоматического оружия. Черкасский лично принимал парад, стоя на трибуне рядом с комендантом гарнизона. Горожане собрались вдоль ограды, детей подняли на плечи. Воскресенский тоже оказался в толпе, ближе к южным воротам плаца, откуда открывался хороший обзор. Лыков доложил об этом вечером, и ландграф удовлетворённо кивнул.
На второй день в город вошёл обоз с артиллерией. Шесть гаубиц в сопровождении артиллеристов. Орудия провезли через весь город по главной улице, мимо Торговой площади, мимо трактира, где жил смоленский гость, к казармам. Грохот колёс по мостовой слышала вся Кострома. Тимур распорядился, чтобы разгрузку проводили нарочито неторопливо, при свете дня, на открытой площадке возле кремля.
На третий день Черкасский подписал указ о повышении жалованья Стрельцам и солдатам гарнизона. Новые ставки выходили вдвое больше тех, что платил при жизни Щербатов. Казначей, подсчитывая суммы, поморщился, но Тимур напомнил ему, что деньги выделены из владимирской казны целевым назначением, и лицо финансиста разгладилось. Выплаты провели в тот же день, в казармах. Бойцы, получившие двойное жалованье, обсуждали это громко и с удовольствием. По городу весть разлетелась к вечеру, и на следующее утро у вербовочного пункта выстроилась очередь из желающих записаться в армию.
На четвёртый день ландграф устроил во дворце банкет для костромских бояр. Повод нашёлся подходящий: завершение летней ревизии торговых путей. Приглашения разослали двадцати наиболее влиятельным семьям, и отдельное, якобы случайное, получил Воскресенский как «уважаемый гость из Смоленска». Отказаться смоленский разведчик не посмел, поскольку отказ означал бы нарушение торговой легенды. Он явился в тёмном сюртуке, сдержанно улыбаясь, занял место ближе к концу стола и весь вечер внимательно слушал. Тимур предоставил ему именно то, что стоило услышать. Поднявшись с бокалом, ландграф обвёл взглядом собравшихся и произнёс тост ровным, спокойным голосом:
— За союз Костромы и Владимира. За князя Платонова, который вернул нам порядок.
Бояре выпили с нескрываемым энтузиазмом. Тимур отметил, что никто не колебался, никто не мялся с бокалом в руке. Несколько месяцев назад, когда он только вступил в должность, половина этих людей переписывалась с Потёмкиным и прикидывала, как бы сбросить владимирское ярмо. Троих из них Черкасский раскрыл, выманив на провокацию за ужином с вином. Остальные, убедившись, что Платонов держит слово, сами встали на его сторону. Воскресенский видел искренность их реакции, и Тимур знал, что этого нельзя подделать.
На пятый день в Кострому прибыл фельдъегерь от генерала Буйносова. Он вошёл в город верхом, при полной форме, с нарочитой неторопливостью, и доставил ландграфу официальный пакет. Внутри лежало письмо: «Усиление гарнизона одобрено. Дополнительный батальон прибудет через неделю». Фельдъегерь, отобедав в трактире на Торговой, обсуждал это донесение с хозяином заведения достаточно громко для того, чтобы услышали за соседним столом. За ним как раз сидел Воскресенский.
На шестой день смоленский разведчик покинул Кострому ранним утром, наняв лошадей на почтовой станции. Контракт на закупку льна так и не был заключён, ни одна сделка не состоялась. Лыков проследил его до городских ворот и доложил Тимуру.
Черкасский сел за стол, вытащил лист бумаги и составил подробный отчёт для Коршунова и Ярославы, перечислив хронологию событий, описав поведение Воскресенского и предпринятые меры. Внизу, под подписью, приписал от руки: «Зондирование. Первый, но вряд ли последний. Потёмкин пока щупает, не давит».
* * *
Магофон зазвонил, когда я склонялся над картой, разложенной на походном столе. Следующие сутки после падения Смолевичской крепости мы продвигались на юго-запад, вглубь орденских земель, и каждый километр давался легче предыдущего. Мелкие заставы рыцари бросали ещё до нашего подхода, забирая лошадей и снаряжение. Данила объяснял это тем, что Конрад стягивает гарнизоны, а я по мере продвижения отмечал отсутствие патрульных разъездов. Всё это означало, что где-то впереди нас ждёт концентрированный кулак, и чем дальше мы шли, тем тяжелее обещал стать удар.
Я принял вызов и поднёс трубку к уху.
— Прохор Игнатич, есть минутка?
— Докладывай, — бросил я, прижимая трубку плечом и одновременно отмечая карандашом позицию нашего авангарда на карте.
— Чую запах подгоревшей каши, — хриплый голос Коршунова практически прокаркал мне в ухо. — Ливония оживилась. Зашевелились после разгрома крепости, и сильно. Формируют экспедиционный корпус для поддержки Ордена. Мой человек в Риге подтвердил: корпус собирают из гарнизонов трёх ливонских княжеств, плюс ландмилиция, плюс наёмные маги. До трёх тысяч штыков и жезлов.
Я на мгновение прикрыл глаза. Три тысячи. Неприятная цифра. Если ливонцы подойдут, пока мы увязнем в бою с Орденом, нас зажмут между молотом и наковальней.
— Когда выступят? — спросил я.
— Пока ещё не выступили, — ответил Коршунов. — Формирование идёт активно, сводят части, назначают командующего. Моя оценка: будут у вас через двое суток. Может, трое, если дороги размоет. У вас есть окно, но оно стремительно закрывается.
Я стиснул зубы и раздражённо спросил:
— Что изменилось? Ты же считал, что они не полезут.
Когда мы планировали операцию, Родион оценивал вероятность ливонского вмешательства как низкую. Внутри Конфедерации членов Ордена за глаза называли блаженными фанатиками и чокнутыми экстремистами. Ливонские князья терпели рыцарей, но не любили, и Родион был уверен, что в случае удара по Ордену ливонское государство просто отвернётся. Мы ошиблись. Или, точнее, недооценили, насколько сильно ливонцев напугает не падение Ордена, а то, что произойдёт после.
— Считал, — признал разведчик без тени смущения. — И по отдельности каждый ливонский аристократ, кроме фон Визинга и фон Кеттлера, охотно бы смотрел, как Орден горит. Проблема в том, что наш разгром Смолевичей всё перевернул. Это не ослабление Ордена, это демонстрация силы, от которой у ливонцев коленки затряслись. Густав фон Рохлиц терпеть не может Орден. Они ему за последние годы столько крови попортили, что он бы на них не помочился, даже если бы они полыхали у него на пороге.
Я слегка поморщился от характерной для Коршунова солдатской грубости. Родион меж тем продолжал:
— Вот только допустить падение Ордена рижский князь тоже не готов. Усиленная Белая Русь на его границе, да ещё с работающим Бастионом, ему нужна как дырка в голове. Из двух зол выбирает меньшее: лучше фанатики-соседи, которых он знает, чем окрепшие белорусские князья, которые завтра вспомнят про свои старые претензии на ливонские земли. Так что корпус он формирует всерьёз. Командующий — генерал фон Штернберг, профессиональный вояка, из тех, кому