– Он даже тогда, на Пхукете, не стал наказывать тебя за твой проступок, потому что не хотел давать тебе своей эмоциональной вовлеченности. Обрубил на корню. Он посчитал, что любые энергозатраты на тебя станут началом его одержимости, и подавил в себе желание бежать за тобой и что-то доказывать, ставить на место. Но видимо… у него не получилось сделать это до конца, раз ты здесь. И в итоге именно ты оказалась его публичной девушкой. Хотя, Мия, поверь, на это место подходят довольно многие. Он предложил эту роль именно тебе, потому что вы встретились случайно и так сложились обстоятельства. И потому что хотел именно тебя, – в ее словах нет ни ревности, ни сожаления, только констатация факта.
Так странно: всегда думала, что Николь влюблена в Дэймоса. Это ведь классика жанра – ассистентки всегда влюбляются в своих горячих боссов. Но, кажется, у Николь еще более холодное сердце, чем у меня.
– Влюблённые люди не поступают так, как поступил он, – шепчу я, и голос ломается на последнем слоге.
– Влюблённые люди делают ошибки, – поправляет Николь мягко. – Особенно те, кто не умеет любить. Кто боится этого больше смерти.
Она наклоняется ближе, и я вижу в её лице что-то теплое и материнское, чего раньше не замечала за всей этой отточенной холодностью.
– Мия, я не говорю, что ты должна легко простить его.
Я киваю, проглатывая ком в горле.
– Но я расскажу тебе то, что знаю о нем. Не с целью оправдать его. Просто чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.
– Хорошо, – выдавливаю я. Кажется, мне не придется даже расспрашивать Николь о Дэймосе: все самое важное она расскажет мне сама.
Ника делает глоток своего кофе, и я вижу, как она на секунду закрывает глаза, словно готовясь к чему-то тяжёлому.
– Ты знаешь, каким было его детство?
Отрицательно качаю головой, напрягаясь всем телом.
– Он особо не рассказывает.
– Потому что не хочет, чтобы его жалели. Не хочет быть уязвимым в твоих глазах, – Николь ставит чашку обратно на столик. – Его кровный отец – алкоголик. Он избивал мать годами. Дэймос пытался защитить её, но что может пятилетний мальчик против взрослого мужчины? Иногда, чтобы он не вмешивался, добрый папочка запирал его в темном чулане под лестницей…с тех пор, у него никтофобия. 1
Что-то холодное и острое сжимается в моей груди.
– А потом однажды отец принёс домой бутылку серной кислоты. Сказал, что если мать попытается уйти, он изуродует её так, что никто никогда больше на неё не посмотрит.
Воздух застревает в лёгких.
– Она попыталась, – продолжает Николь ровным, почти клиническим тоном, но я слышу напряжение под этим контролем. – Собрала вещи, взяла сына за руку. И отец попробовал выполнить обещание. На глазах у ребёнка.
Я закрываю глаза, но картинка всё равно всплывает перед внутренним взором. Маленький Дэймос: ему пять лет. Русые волосы, зеленые глаза, полные ужаса. Женщина, кричащая от боли. Запах горелой кожи. Шипение кислоты, разъедающей плоть.
– Что значит: попробовал?
– Как бы странно это ни звучало, но ее защитил друг семьи. Она не пострадала сильно физически… но навсегда изменилась внутри. Ей удалось посадить его в тюрьму, и, казалось бы, у Дэймоса после этого должна была начаться новая жизнь. Но его личный кошмар только начался: эта женщина начала менять мужчин как перчатки и разрушать себя. Она винила себя в том, что поступила с мужем так бесчеловечно, потому что любила его, несмотря на зверство, – голос Николь становится тише. – В сердцах она сказала сыну, что это Дэймос во всем виноват. Что муж после его рождения стал таким, а до этого он был идеальным.
Слёзы жгут глаза, но я не даю им пролиться.
– А потом его мать умерла, когда ему было пятнадцать.
– По какой причине?
– Стресс, переизбыток алкоголя, нездоровый образ жизни привел к печальному исходу, – отрезает Николь, оставляя некую недосказанность в этой истории. – После этого последовали приёмные семьи. Первая оказалась не лучше родной: он терпел побои и унижения. Вторая стала тихой гаванью полного безразличия, Дэймос там был просто источником государственных выплат. Третья – самая адекватная пара: довольно строгая и холодная, но хотя бы не жестокая. Они дали ему образование и все, что могли. Но, так уж вышло, не дали любви. Взрослых детей очень сложно полюбить, как родных. Но, наверное, они старались. Они близки, Дэймос испытывает к ним глубокую привязанность и благодарность за все, что они сделали.
Николь смотрит на меня, и в её взгляде столько горечи и понимания, что мне становится больно. Кажется, и у нее было непростое детство. Мягко говоря, у меня тоже: мои родители были потрясающими, но я слишком рано их потеряла, а для детской психики это настоящий крах.
Что ж. Подобное притягивает подобное: Дэймос собирает вокруг себя травмированных личностей.
– Он научился выживать через контроль, Мия. Контролировать окружение. Людей. Эмоции. Особенно свои. Потому что в его мире, если ты теряешь контроль – ты умираешь. Или кто-то, кого ты любишь, умирает вместо тебя.
Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.
– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.
– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.
– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.
Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.
Но это не отменяет того, что он сделал со мной.
– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.
Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.
Хотя бы ненадолго.
***
Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким