– Равноценный обмен, Мия. Ты забираешь жизнь у Дэймоса, я отдаю тебе жизнь Миши. Разве это не справедливо?
– Это чудовищно, – выдыхаю я и слова застревают в горле.
– Это необходимо, – поправляет Кайс и голос становится жёстче. – Для меня. Для тебя. Для мальчика. Дэймос стоит между нами и тем, что нам нужно. Он всегда стоял. И пока он жив, ты никогда не получишь сына обратно. Но если он умрёт, – он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. – Ты получишь всё.
– Свободу? – повторяю я, и смех вырывается сам, истеричный, горький. – Ты называешь это свободой? Я стану убийцей. Я убью человека, которого… – останавливаюсь, потому что не могу закончить эту фразу, не могу сказать вслух, что Дэймос значит для меня все, как и Миша. Они оба…появились в моей жизни и наконец придали ей какой-то высший смысл.
Смотрю на Кайса и осознаю, что для него это действительно справедливо, потому что в его мире люди – это просто фигуры на доске, которые можно менять местами, жертвовать, использовать для достижения цели. И нет никакой разницы между жизнью ребёнка и жизнью взрослого мужчины, есть только вопрос: что ты готов отдать, чтобы получить то, что хочешь.
– А если я откажусь? – спрашиваю я тихо.
– Тогда Миша умрёт, – отвечает Кайс просто, без эмоций, как констатирует факт. – Через неделю. Может, через две. Зависит от того, как долго я буду ждать, пока ты передумаешь. Но он умрёт. Это я обещаю.
Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки под столом, чтобы он не видел. Я кусаю губу до боли, чтобы не закричать, не разрыдаться, не показать ему, как сильно он меня сломал, и киваю, медленно, потому что не могу говорить, не могу выдавить из себя ни слова.
– Мне нужна не просто его смерть. Мне нужен спектакль. Мне нужно, чтобы весь мир увидел, как падает непобедимый Дэймос Форд. Как его империя рушится. А потом я выйду на ту же сцену и объявлю запуск своей платформы, которая является аналогом его конторки. И заберу всё, что было его. Включая тебя.
– Я не твоя, – говорю я.
– Будешь, – отвечает он спокойно. – После того, как убьёшь его, у тебя не будет выбора. Ты выйдешь за меня замуж. Через месяц. И тогда я стану не просто богатым. Я стану непобедимым.
– А Миша? – спрашиваю я. – Что с ним?
– Миша будет жить с нами, – говорит Кайс. – Мы будем такой счастливой семьей, пока ты будешь слушаться. Но если ты откажешься, если расскажешь Дэймосу, если попытаешься сбежать, – он наклоняется ближе, и голос становится тише и опаснее. – Я убью мальчика. И позабочусь, чтобы ты знала, как именно. Во всех деталях.
Смотрю на флакон с ядом, потом на это чудовище и осознаю: это не угроза, а обещание. Он сделает это без колебаний и без сожалений, потому что для него Миша это просто инструмент, просто способ контролировать меня, и если инструмент перестаёт работать, его выбрасывают.
Убить Дэймоса.
Или потерять Мишу.
Внутри меня что-то рвётся, я чувствую, как поднимается крик, огромный и безудержный. Тот самый крик, рвётся наружу, жаждущий вырваться из горла и разнести всё вокруг. Разбить стекло яхты, перекричать море и небо, весь этот проклятый мир, который поставил меня перед выбором, которого не должно существовать.
Но я не кричу.
Не могу.
Потому что если открою рот, если позволю этому крику вырваться, я не остановлюсь. Я буду кричать до тех пор, пока не сорву голос и не потеряю сознание. И крик остаётся внутри – застрявший где-то между грудной клеткой и горлом. Огромный, тяжёлый, как камень, он давит на лёгкие и не даёт дышать. Я чувствую, как он распирает меня изнутри, как требует выхода, как царапает горло, как бьётся о рёбра, пытаясь вырваться, и я сжимаю зубы так сильно, что челюсть болит.
Беру флакон дрожащими руками, прячу в сумку, и Кайс улыбается, довольный:
– Хорошая девочка. Я знал, что ты примешь правильное решение.
Встаю, потому что больше не могу сидеть здесь, не могу смотреть на него, не могу дышать этим воздухом, который пропитан его словами, его угрозами, его планом, который превращает меня в убийцу. Я хочу уйти, но его голос останавливает меня:
– Мия. Куда ты торопишься?
– Домой, – говорю я тихо.
– Зачем? – спрашивает он, и я слышу, как он встаёт, как подходит ближе, и кожа покрывается мурашками, потому что я знаю этот тон, знаю, что он сейчас скажет, и не хочу это слышать. – Ты здесь. Я здесь. Мы не виделись три года. Разве ты не соскучилась?
Оборачиваюсь медленно, и он стоит слишком близко. Смотрит на меня тем взглядом, который раньше заставлял меня краснеть, а сейчас вызывает только тошноту.
– Ты хочешь… – начинаю я, но не могу закончить, потому что слова застревают в горле.
– Я хочу провести время с тобой, – шепчет Кайс и его рука касается моего лица, проводит пальцем по щеке. Я стою неподвижно, потому что если пошевелюсь, я либо ударю его, либо сломаюсь окончательно. – Раз уж ты здесь. Раз уж мы снова вместе. Почему бы не вспомнить, как это было раньше?
– Я замужем, – выдыхаю я.
– За человеком, которого убьёшь через неделю, – напоминает он спокойно. – Так что технически ты скоро будет вдовой. А я всегда хорошо относился к вдовам.
Его ладонь скользит ниже и обхватывает шею не сжимая, но достаточно, чтобы я почувствовала, что он может сжать крепче, если захочет.
– Один час, Мия. Останься со мной на один час в спальне. И взамен – я дам тебе час с Мишей. Наедине. Без меня. Без няни. Только ты и он. Разве это не стоит того?
Миша.
Час с сыном.
Час, чтобы обнять его.
Поговорить с ним.
Узнать его.
Всего один час.
Взамен на…
Нет.
Нет, нет, нет.
Я не могу.
Даже ради этого.
Даже ради Миши.
Отстраняюсь резко, и его рука падает. Я делаю шаг назад, и ещё один, и голос выходит тише, чем я хотела, но твёрже, чем я ожидала:
– Нет.
– Жаль, – говорит он. – Но я понимаю. Ты всё ещё думаешь, что он, возможно, не твой. Или у тебя нет материнского инстинкта, но это моя вина – я и не дал тебе быть матерью. Так боишься изменить Дэймосу, думая, что у вас есть будущее? Но стоит ли хранить верность скорому покойнику? Скоро ты поймёшь, как