– Постони.
Правую руку она завела себе между ног.
– Чё?
– Постони. М-м-м-м, а-а-а-ах.
От ее стона я чуть не кончил. Виолетта крепко сжимала член у самого основания.
– Стони.
Я застонал еле-еле, лишь бы пацаны не услышали. Виолетта приказала:
– Громче.
Я застонал. Мне начинало нравиться стонать. Виолетта неизвестно откуда достала презерватив, вскрыла его зубами и ртом надела на член. Потом села сверху, прижав мои руки к кровати за головой. Ее грудь была над моим лицом, я потянулся губами и взял сосок в рот. Виолетта застонала. Я воодушевился и стал ласкать ее грудь с большим энтузиазмом. Виолетта медленно двигалась на мне, в ней было узко, я балансировал на грани. Вдруг она положила мои руки себе на бедра. Почувствовав опору, уяснив моторику, я сжал бедра и стал двигаться быстро-быстро, как кролик, не выпуская розового соска изо рта.
– Трахай меня! Еби! Еби!
От этого «еби» я кончил. Судорога прошла по всему телу. Виолетта доскакивала, член обмяк, она легла рядом и осторожно сняла презерватив, завязав его узлом. Потом помахала им в воздухе, как елочной игрушкой.
– Смотри, как много!
– Много?
– Очень много! Ты молодец.
Виолетта чмокнула меня в щеку, встала и намотала полотенце:
– Я в душ. Одевайся. И зови следующего.
Я потеребил член и зачем-то понюхал пальцы. Когда до меня дошли ее слова, я сел:
– Какого следующего?
– Меня на пятерых сняли. Еще четверо.
Виолетта объясняла мне это, как придурку. Я кивнул. Она ушла. Я быстро оделся, вышел в комнату и сел за стол. Пацаны слегка окосели. Дюс разлил по фужерам для лимонада коньяк. Его лицо преисполнилось пьяной торжественностью.
– За потерю девственности рядовой Селуков награждается званием «ебарь-террорист» и фужером коньяка! Ура!
Олег улыбался. Все встали. Я принял фужер и зашарашил его до дна, разбив об пол. Олег посмотрел на осколки:
– Потом приберешь.
Я кивнул, сел за стол, без спроса взял пачку «Парламента» Олега и закурил. Я не хотел курить, от сигареты быстро пьянеешь, но тут мне надо было что-нибудь сделать, хоть что-нибудь.
Из душа вернулась Виолетта.
– Кто со мной?
Дюс пошутил:
– Кто в тебя!
Миша и Лёша переглянулись:
– А можно мы тебя в два смычка?
Виолетта посмотрела на них с интересом:
– Братья? Только не в анал.
– Без бэ, по классике.
Миша и Лёша встали. Дюс взвился:
– Не-не, вы ее щас заебете, она потом усталая будет! Я пойду.
Миша с Лёшей уперлись, Виолетта рассеянно улыбалась. Разрулил Олег:
– Пусть Дюс идет. А то нажрется, хоть самого еби.
Дюс завис, то ли обижаться, то ли нет, плюнул и увел Виолетту в комнату. У двери она оглянулась и посмотрела на меня. Может, мне показалось, что она оглянулась и посмотрела на меня, но в ту минуту я был уверен, что она оглянулась и посмотрела на меня. Зачем она оглянулась и посмотрела на меня? Олег заметил мое непраздничное состояние, наклонился и шепнул:
– Влюбился?
Я выпрямился, как от кнута, ничего не ответил, но лицо ответило.
Олег собрал в кулек бутылку водки, колу, пачку «Парламента» и сунул мне.
– Иди погуляй, бухни с кем-нибудь, расскажи, какая она охуенная.
– Да не, я не из-за этого…
Олег повернулся к Мише с Лёшей:
– Пацаны, влюблялись в первых проституток?
Миша с Лёшей расплылись в ностальгических улыбках. Ответил Лёша:
– Конечно. Мы ж не звери.
И подмигнул мне. Я схватил пакет и пулей вылетел из квартиры. Они ее там… А она… Зачем она оглянулась и посмотрела? Это ведь было. Зачем?
Чувства к Виолетте окончательно пройдут на свадьбе, где я буду танцевать и целоваться с Ниной Голубковой – красивой восемнадцатилетней девушкой с дредами. Помню круглую маленькую попу и как она лезла промежностью на мою ногу, как бы садясь на нее, ёрзая. И еще очень длинный нежный сильный язык. Когда она засунула его мне в рот, я даже испугался. Не язык, а маленькая мускулистая змея. Ближе к ночи мы танцевали медляк, Нина отстранилась и спросила:
– Пососешь мой язык?
Мы были пьяны. Я кивнул. Нина приблизилась и высунула язык, посередине был пирсинг. Я обхватил язык губами и стал сосать. Сейчас я бы сравнил это с сосанием члена, а тогда я ни о чем таком не думал, просто наслаждался. Да и так ли уж важно, что ты сосешь – клитор или член? Особенно если вспомнить, что член – это выросший клитор, а клитор – невыросший член.
Во рту друг у друга мы с Ниной оказались не сразу. Сначала я пришел четвертого сентября на пятак возле «Агата» в классическом сером костюме. Я купил его на Центральном рынке. Помню картонку под ногами и хорошенькую продавщицу, подступившую ко мне вплотную, чтобы вдеть ремень.
Было девять утра. Я стоял на пороге необыкновенного. Залитый солнцем асфальт, прозрачное небо, легкий ветерок только усиливали мое чувство, представляясь декорациями, внутри которых разыграется крутой фильм. Я сел на лавку и закурил. Когда мама узнала, что я курю, она понюхала рукава олимпийки – сначала левый, потом правый, тут же прибежала в комнату, где я слушал «Наутилус Помпилиус», прижавшись ухом к единственной колонке магнитофона, и сразу начала меня щипать и шипеть:
– Куришь, куришь, куришь?!
Я сел, зафиксировал ее руки и спросил:
– А чё такого?
Щипки и шипение были такими страстными, будто она хотела компенсировать ими свой педагогический провал длиною в четыре года.
Вырвавшись, мама убежала к отцу. До меня долетело:
– Он курит! Курит! Поговори с ним!
Она выкрикивала это так, словно я ем детей.
Отец позвал:
– Паша, иди сюда!
Я пришел в комнату. Мать стояла у окна с некрасивым лицом. Отец лежал, по телевизору играл «Спартак». Цымбаларь подавал угловой. Отец дождался окончания стандарта и посмотрел на меня:
– Куришь?
Я спокойно ответил:
– Курю.
Отец спокойно подытожил:
– Кури. Только мои не таскай.
Я ушел в комнату, включил Бутусова и лег на колонку. Мать громко выговаривала отцу, тот односложно отбивался. Я положил подушку на свободное ухо и погрузился в песню. «Падал теплый снег, она сняла пальто».
Все детство мама читала мне перед сном книжки: «Эмиля из Лённеберги», «Винни-Пуха», «Мифы Древней Греции», детскую «Библию», ее подарила мне бабушка, с возрастом ставшая в меру религиозной. Я это к тому, что моя мама делала все, чтобы я был счастлив и вырос хорошим человеком. Просто первое, что делает «Е» класс, это отбирает родителей. Дело не только в установке не признавать над собой никакой власти, кроме воровской, в моем случае – пацанской, но и в пубертате, потребности бунтовать, которая как бы оформлялась «понятиями». К седьмому классу родители уже не были для меня авторитетными фигурами, как и государство, еще один источник авторитета. Я слушал, кивал, но поступал по-своему. Родители же, живя в смутное непонятное время, попросту не знали, как этот авторитет вернуть. Да и задумывались они об этом редко, если задумывались, я ведь не шел прямо против них, скорее, перенес свою жизнь на улицу, а дома делал вид. Но чем старше я становился, тем хуже я делал вид, превращаясь дома в того, кем я был на улице. Уличное амплуа пожирало домашнее. Как-то мы с отцом паяли блесны, я загибал крючок плоскогубцами и сломал его. Изо рта вылетело:
– Петушара, сука конченый!
Отец внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь?
В другой раз я варил пельмени, и они прилипли ко дну. Я был красноречив:
– Пидарасы ебаные, блядь!
И тут же застыл. Ощутил, что я на кухне не один. Повернулся. На меня смотрела обомлевшая мама.
Перед разоблачением с сигаретами у меня в олимпийке нашли колоду карт. Мама хотела постирать.
– Не знала, что ты в карты играешь.
– Банчок забиваем иногда.
– Кого?
– Ну, банк. «Очко». Круг-стук. Да это наше, подростковое.
В комнату заглянул отец:
– Это не подростковое, это блатное.
Мне стало приятно, будто меня назвали блатным.
– Ну, блатное. А что такого?
– Ты в блатные метишь?
Отец наливался грозой. Тогда-то я и выдал им новость:
– Пап, мам, меня на кладбище позвали