На пару мгновений воцаряется тишина. И Майла, и Лео удивленно смотрят на меня.
— Ты шутишь? — спрашивает парень.
— Про то, что необратимо? Нет… Мне сказали, что тот артефакт…
— Нет! Про то, что ты думаешь, будто нам не нравится твоя компания. Я очень любил Кэтти, — говорит Лео, бросает взгляд на Майлу и поправляется: — как подругу. Но это не значит, что с тобой как-то плохо. С тобой, я бы сказал… увлекательно. Да и не виновата ты в том, что тут оказалась. Если и винить кого-то, то только меня.
Майла тянет меня вверх, заставляя подняться со стула, и обнимает. Через пару секунд к нам присоединяется Лео. Удивительная компания подбирается. Зато я теперь точно уверена, что не одна в этом мире.
Так мы и стоим, пока где-то по другую сторону от стеллажа не слышится шорох, а потом грохот падающих книг. Лео тут же напрягается и идет туда. Мы с Майлой — за ним.
Между двумя стеллажами поднимается пыль, но никого не видно.
— Наверное, книги упали, потому что мы тут перекладывали, — говорит Майла. — Нарушили их вековой баланс.
— Возможно, — соглашаемся мы с Лео, но на душе все равно становится некомфортно.
Мы с ребятами разбираемся долго, и в башню они провожают меня уже после ужина по темноте. А я и не против — после моего признания нам как будто стало легче общаться: они с упоением рассказывали про этот мир, а я делилась воспоминаниями о своем. Конечно, после того, как выставили плетение, мешающее прослушке.
Джонс слышит, что я пришла, и еще до того, как я успеваю зайти в комнату, зовет в кабинет.
Я вхожу к нему, ожидая очередной лекции о контроле магии или выговора за то, что задерживаюсь с друзьями. Но Джонс находит, чем меня удивить.
Судя по обстановке и тому, как расслабленно сидит куратор перед камином, в котором пляшет задорное пламя, нравоучениями мучить меня не собираются. Джонс кивает мне на второе кресло у очага и предлагает присоединиться.
На столе, разделяющем нас, стоит поднос с фруктами, графин с чем-то янтарным и, разумеется, сыр. Много сыра.
На Джонсе нет привычного строгого жилета, только белоснежная рубашка с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. Он выглядит… преступно красивым и пугающе домашним. И взгляд снова цепляется за рисунок на его руке, как будто это должно быть для меня чем-то важным.
— Проходите, Кэтти, — его голос звучит ниже обычного, обволакивая, как теплый плед. — Мне кажется, нам нужно несколько изменить наше обучение.
— Что-то… случилось? — уточняю я, с опаской косясь на сырную тарелку.
— Да-да, сыр — это приятное дополнение к разговору, — невозмутимо говорит Джонс, но в его глазах пляшут золотые искры. — И, в конце концов, должен же я как-то выразить свою благодарность.
В кабинете ненадолго воцаряется молчание.
— Я думал о том, что вы сказали мне как-то, — произносит он, глядя мне прямо в глаза. — О том, что вы ничего не помните и чувствуете себя чужой.
Сердце пропускает удар. Вот только не говорите, что куратор тоже начал догадываться — что было бы неудивительно, ведь сам артефакт-то у него! — и теперь пытается вытащить информацию из меня.
— Иногда, — продолжает Джонс, — это происходит только потому, что кажется, что ты совершенно другой. Или на тебя сваливается слишком большая ответственность, к которой ты не готов. Чтобы перестать чувствовать себя чужим, нужно просто найти того, кто примет тебя любого. С памятью или без. С лапками или с когтями. С магией, которая взрывает пуговицы…
Он явно намекает на меня, но кажется, будто говорит о себе. И смотрит так, что второй раз за день я начинаю ощущать, будто мое место действительно тут, в этом мире.
— И как это… относится к моему обучению?
— Это относится к вам, Кэтти, — говорит куратор. — А обучение… Я думаю, вам надо отработать выставление защитных куполов в экстремальных условиях.
— Что?
Джонс поднимается со своего кресла, обходит стол и, оперевшись на спинку позади меня, склоняется к моему уху.
— Я помню, что плетение купола у вас получается лучше всего, — говорит он. — Но вы должны уметь создавать его в любых условиях, даже крайне нестабильных.
Я замираю, зачарованная его тихим голосом и ароматом можжевельника, от которого начинает кружиться голова. Даже думаю отказаться: не тянет заниматься после не самого легкого дня! Но потом Джонс огорошивает следующим вопросом:
— Кэтти, полетаем?
Глава 31
Я молчу, не зная, как на это реагировать, но тело оказывается гораздо более чувствительным. Сердце начинает ускоренно биться, дыхание замирает, а по коже пробегают мурашки. И эта реакция не оставляет никаких сомнений в том, что хочет ответить: «Да! Да! И еще раз да!»
— Опять… в лапах? — хрипло произношу я.
— А ты хочешь в лапах? — спрашивает Джонс.
— Нет.
— Тогда на спине, там гораздо удобнее, — усмехается куратор и отстраняется.
Даже не тешу себя мыслью, что у меня есть хоть малейшая возможность отказаться. Я же сама себе потом не прощу! Мне выпал невероятных шанс покататься на драконе, а я откажусь? Да ни за что на свете! Если уж я сюда попала, то из этого мира надо выжимать максимум!
Джонс выходит из кабинета, и я следую за ним на крышу. Ночной воздух свеж и прохладен, но я не мерзну — рядом с Джонсом всегда тепло, как с печкой.
— Не бойся, — говорит он мне с легкой улыбкой и отходит чуть дальше, чтобы перекинуться в дракона.
Вспышка золота ослепляет на миг, и вот передо мной уже не мужчина, а великолепный огромный золотой дракон. Сейчас, в темноте, кажется, что он даже сияет изнутри теплым, согревающим светом.
Он разминает шею, выпускает из носа струйку дыма и опускает для меня крыло, чтобы было удобнее подниматься. Я забираюсь ему на спину, устраиваясь между огромных шипов у основания шеи. Чешуя теплая, гладкая и словно живая под моими руками.
Джонс издает рык, в котором я слышу «держись!», поэтому покрепче хватаюсь за шип. И он одним мощным движением отталкивается от поверхности башни, и мы взмываем в