Сначала — запах. Резкий, антисептический.
Потом — звук. Равномерное, навязчивое попискивание где-то справа.
И наконец — боль. Не сильная, но со вспышками в виске и в боку.
Веки словно свинцовые. Я с трудом приподнимаю ресницы, и мир предстает размытым пятном: белый потолок, капельница, от которой тянется тонкая трубка к моей руке.
Где я? Что случилось?
Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Слабый стон вырывается из горла сам по себе.
И тут — прикосновение. Чье-то большое, теплое, грубоватое прикосновение к моей руке. Осторожное, почти благоговейное. Пальцы мягко сжимают мои, и это единственная точка опоры в этом плывущем, болезненном мире.
«Михэль…» — это даже не имя, а всего лишь выдох, шелест, сорвавшийся с пересохших губ. По щеке скатывается предательская, горячая слеза.
Он здесь. Он пришел.
Я из последних сил поворачиваю голову на подушке, ищу его взгляд, его суровое, любимое лицо.
И замираю.
Возле кровати, склонившись, сидит не Михэль.
Мой папа.
Его могучая, всегда такая надежная фигура сгорбилась, будто под грузом невидимой тяжести. Лицо осунулось, посерело, а на висках, которые я всегда помнила лишь с легкой проседью, теперь лежали настоящие седые мазки.
Он смотрел на наши сплетенные руки, будто не видя их, а его собственные пальцы слегка тряслись.
— Папа… — это уже более прозвучало громко.
Он вздрагивает, словно от электрического разряда, и его взгляд поднимается на меня. В его глазах — столько облегчения, страха и бесконечной нежности, что у меня снова подступают слезы.
— Дочка… — его голос звучит сдавленно и тихо.
Мы просто смотрим друг на друга сквозь пелену слез. Все слова кажутся такими ненужными и такими сложными.
— Прости меня, папа, — наконец выдавливаю я, и голос срывается на полуслове.
Он качает головой, его большая рука сжимает мою еще крепче.
— Тебе не за что извиняться.
— Нет, — настаиваю я, а ком подкатывает к горлу. — Я так… так много лгала тебе. Я не хотела, честно. Я думала, что поступаю как лучше… Прости меня.
Он не говорит больше ни слова. Он просто наклоняется и прижимается лбом к моей руке, и я чувствую тепло его кожи, легкую щетину на его щеке. А потом он целует мою ладонь — отцовский прощающий поцелуй. Мои слезы текут ручьем, пропитывая подушку.
— Михэль мне все рассказал, — тихо говорит он, так и не отпуская мою руку. — Не злись на него за это. Мне… мне очень жаль, что тебе пришлось переживать все эти решения одной. И… — он выпрямляется, и в его глазах, рядом с любовью, появляется знакомый стальной блеск, — я хочу, чтобы ты знала — я бы поддержал любое твое решение. Любое.
Он делает паузу, а я уже готова утонуть в волне облегчения.
— Кроме стрип-клуба, Лилит. Прости, но это уже слишком.
Я тихонько фыркаю, и смешок смешивается со слезами. Щеки пылают. — Прости, пап. Я сама не рада этому поступку. Но могу тебе поклясться — я действительно только танцевала. Это… это то, что я люблю. И я так хотела заработать денег сама. На свою студию.
Отец качает головой, смотря на меня с горькой нежностью.
— Глупая моя малышка. Я бы дал тебе любые деньги на твою мечту, снял бы последнюю рубашку ради своей дочурки. А вся эта история с универом? Ну почему ты не сказала, что эта специальность тебе не нравится, а?
Я морщусь, отворачиваюсь, чувствуя новый прилив стыда.
— Прости… Я… Мне очень стыдно. Ты вложил столько денег в мое образование, а я…
Он аккуратно поворачивает мою голову к себе.
— Я не про деньги, а про доверие, милая. Мы бы нашли выход. Я никогда не хотел бы причинить моей дочери боль.
— Прости. Я так люблю тебя, папочка.
— Я тоже, мой воробушек.
Я смеюсь сквозь слезы детскому прозвищу, и на секунду все кажется почти нормальным. Потом замолкаю, боясь поднять на него глаза.
— А ты… ты знаешь про…?
— Про что? — папа хмурится.
— Про Михэля… — и почти сразу смущенно отвожу глаза от непонимающего взгляда отца и бормочу: — Да нет, ничего такого. Сущая ерунда…
В этот момент дверь в палату с грохотом распахивается, ударяясь о стену.
В проеме, затмевая собой все белое стерильное пространство, стоит Михэль. Он одет в дорогой, но помятый костюм без пиджака.
Волосы всклокочены. Лицо бледное, осунувшееся, с плотно сжатыми челюстями.
Но его глаза… В его глазах бушует целый океан — паники, облегчения, безумной нежности и чего-то еще, дикого и первозданного.
И это мужчина с «невестой»⁈ Тогда почему он смотрит на меня так, словно я его единственный якорь в шторм?
Стоп… А почему он вообще тут?
Я широко раскрываю глаза, не веря, что это не галлюцинация, вызванная болью и лекарствами.
Отец резко оборачивается, его тело мгновенно напрягается, он уже открывает рот, чтобы задать какой-то вопрос.
Но Михэль не дает ему и шанса.
Он двумя шагами пересекает палату и склоняется надо мной. Его руки, большие и теплые, сжимают мое лицо так бережно, словно я хрустальная.
Пальцы его впиваются в кожу на щеках, большие пальцы проводят по скулам, заставляя учащенно биться сердце. Его взгляд приковывает меня к месту.
— Привет, — его голос… в нем нет и следа былого холода.
— Здравствуй, — шепчу в ответ.
Он наклоняется ближе, исцеляя меня.
Его губы прикасаются к моим не сразу — сначала он чуть касается уголка моего рта, как бы проверяя реальность происходящего. А потом… Потом Михэль целует меня.
Это не поцелуй страсти.
Это поцелуй-вопрос, поцелуй-мольба, поцелуй-исповедь.
Его губы твердые, чуть сухие, они движутся медленно, почти несмело, выпытывая, прося прощения. Я чувствую вкус его дыхания — табак и мята, что-то неуловимо родное. Михэль отстраняется всего на сантиметр, чтобы прижаться своим лбом к моему.
Глаза в глаза. Душа к душе.
— Простишь меня? — его шепот заставляет задрожать мои губы.
Я чувствую, как по моим щекам снова текут слезы. Он смахивает их большими пальцами, и его прикосновение обжигает.
— Может быть, — выдыхаю я, и в уголках его губ появляется горькая, грустная усмешка.
И тут раздается оглушительный рев, от которого, кажется, содрогнулись стены.
— МИХЭЛЬ, КАКОГО ХРЕНА⁈ ТЫ СОВСЕМ АХУЕЛ⁈
Ой…
Глава 18
Михэль. Наше новое «мы»
Вот черт. Представление начинается.
Я нехотя отрываю лоб от ее лба, но не отпускаю лицо Лилит, не даю нашему взгляду оборваться.
Со вздохом поворачиваю голову к Вадиму. Он стоит, багровея, его кулаки сжаты. Кажется, пар пойдет из его ушей.
Да, брат, я понимаю тебя. Прекрасно понимаю.