Следующим пунктом программы «Вечеринка жалости» была аренда на время отпуска. Я стояла перед закрытым гаражом моих бабушки и дедушки, собираясь с силами, чтобы открыть эту чертову штуковину. Я медленно поднесла пальцы к клавиатуре, сдвинула крышку и набрала код. Дверь накренилась, прежде чем начать подниматься дюйм за дюймом.
Первое, что я увидела, была новенькая черная машина с красной лентой, все еще прикрепленной к капоту. Подарок на выпускной, который он так и не смог мне вручить. Я покачала головой, глаза наполнились слезами, я уже сожалела о принятом решении. Я думала, это будет облегчением. Я подумала неправильно. Когда я повернулась, чтобы уйти, то заметила в углу коробку, на которой почерком моего отца было написано мое имя, и схватила ее, прежде чем умчаться оттуда.
К тому времени, как я возвращаюсь к Ло, я ругаю себя за то, что забыла свой телефон. У меня болят ноги, ломит все тело, и я рада, что дом пуст, потому что эмоциональное истощение после сегодняшнего дня дает о себе знать. Я чувствую себя разбитой. Как будто кто-то расколол меня на части, и все мерзкое дерьмо, которое я держу взаперти, выплеснулось наружу, чтобы все могли его увидеть. Скорбь. Заброшенность. Убитая горем. Одна. Мысленно я вижу, как наклоняюсь, подбираю их одну за другой и запихиваю обратно в себя. Но каждый раз, когда я запираю одну вещь, другая вырывается на свободу.
Открыв дверь, я возвращаюсь в свою комнату и сажусь на пол рядом с тем местом, где оставила свой телефон. Я смотрю на коробку несколько долгих секунд, прежде чем желание открыть ее пересиливает.
Я достаю фотографию, которую никогда раньше не видела, на которой мой папа сидит на полу с акустической гитарой. Я рядом с ним, у меня короткие волосы, намного светлее, чем сейчас, и я пытаюсь держать свою игрушечную гитару так же, как он. Я переворачиваю фото и нахожу надпись «Я И МОЯ ДЕВОЧКА-2003», написанную почерком моего отца. Все заглавные буквы и небрежные штрихи. Слезы застилают мне глаза, когда в моих наушниках звучит песня Jimmy Eat World «Услышь меня».
Я перебираю остальное содержимое коробки. С каждой новой фотографией и старой поздравительной открыткой, которые я нахожу, у меня сжимается горло, а горячие слезы текут все быстрее. Плотина прорывается, и мое горе обрушивается на меня, как грузовик. Такое чувство, что это было только вчера, когда я стояла у его гроба и прощалась с ним, а не год назад, и мне стало трудно дышать.
В минуту слабости я беру телефон и набираю сообщение Джесси. Мне не следовало писать ему. Он бросил меня. Но я так сильно скучаю по нему в этот момент, что это причиняет физическую боль. Мой большой палец зависает над экраном, прежде чем я, наконец, нажимаю отправить.
Ты мне нужен.
Я смотрю на экран, желая, чтобы он ответил. Когда становится ясно, что он не собирается этого делать, я прижимаю фотографию отца к груди и ложусь на бок, чувствуя, как пульсирует голова и разрывается сердце. Подтянув колени к груди, я закрываю глаза и позволяю слезам течь свободно, пока их совсем не остается. Когда мне кажется, что веки весят тысячу фунтов, я засыпаю, не потрудившись подняться с пола.
* * *
Теплые губы прижимаются к моему виску, пробуждая меня ото сна.
— Детка, — шепчет Джесс, и от сочувствия в его голосе и от того утешения, которое я чувствую от этого, у меня снова наворачиваются непролитые слезы. Я не знаю, который час. Кажется, что я проспала всего несколько минут, но скованность, которую я чувствую, лежа на полу, говорит о том, что прошло по меньшей мере пару часов.
— Прости, — говорит он, снова целуя меня, на этот раз в щеку. — Прости, что меня здесь не было. — Он осыпает поцелуями мою шею, лицо, губы, шепча извинения в перерывах. Джесс подхватывает меня на руки и несет в постель. Он усаживает меня на край матраса и снимает с меня ботинки и одежду, оставляя в одном нижнем белье. Он следует моему примеру, раздеваясь до боксеров, а затем ложится, притягивая меня к себе, моя голова покоится у него на груди, его большой палец выводит узоры на моей пояснице.
— Мне чертовски жаль. — Свободной рукой он убирает волосы с моего лица, несколько прядей прилипли к моей щеке, приклеенные высохшими слезами. Когда я накрываю его руку своей и сжимаю, то чувствую под пальцами его опухшие костяшки, в то же время Джесс слегка вздрагивает.
— Тебе больно? — я спрашиваю. Я ничего не вижу, поэтому тянусь к лампе на прикроватном столике, но он останавливает меня, удерживая на месте.
— Я в порядке, — уверяет он меня. — Давай спать, Элли. Поговорим утром.
Но я не слушаю, просовываю руку ему между ног, сжимая его по всей длине. Я отчаянно хочу почувствовать его. Отчаянно хочу соединиться.
— Малыш, остановись. Нам не обязательно делать это сегодня, — стонет он, но я чувствую, как он твердеет под тонкой тканью боксеров. Я вытаскиваю его через отверстие, когда он перекатывается на спину, подняв обе руки, все еще неуверенный, и смотрит вниз на мою руку, ласкающую его.
Желая почувствовать его в последний раз, я стягиваю нижнее белье с ног и сбрасываю его на пол, прежде чем перелезть через него, располагая его у своего входа. Когда я опускаюсь на него, мы оба издаем стон, моя голова наклоняется вперед, руки упираются ему в грудь, его пальцы цепляются за мои бедра. Я скольжу вверх и вниз по его длине, его предплечья сгибаются, когда он помогает моим движениям. Я двигаюсь на нем жестко и медленно, мне нужно быть ближе, но я вижу, что он все еще сдерживается. Я не хочу, чтобы со мной обращались как со стеклом. Как будто я хрупкая. Эмоциональная. Даже если прямо сейчас я являюсь и тем, и другим.
Наклонившись, я целую его, ощущая знакомый привкус крови на его губах. Он рычит, когда я прикусываю его нижнюю губу, а затем прижимает меня к матрасу и входит в меня, прежде чем я успеваю моргнуть.
Да. Это то, что мне нужно.
Обхватив мои запястья руками, он поднимает их над моей головой и прижимается ко мне. Мои колени обхватывают его бедра, и я принимаю все, что он мне дает.
— Нет ничего