В деревенской среде, окружавшей мальчика, царила твердая вера в леших, домовых, оборотней и прочее таинственное население крестьянских дворов, по ночам начинающее там свою жизнь. И вот зачастую не только в поле, но и дома все вокруг тоже становилось похожим на сказку, казалось каким-то новым, особенным и жутким. Соберется по осени вечером семья у зажженной в светце лучины. Старшие плетут лапти, малыши тут же, смотрят и учатся, как это делать, или просто дремлют на лавке, а кто-нибудь, чаще всего работники, Иван-косарь или сосед кожемяка по прозвищу Ворона Филипьевна, заводит сказку, да, как нарочно, страшную-престрашную, и сидит будущий художник слушает сам не свой. Понадобится мальчонке выйти, и тут уж совсем беда. Ведь надо перебежать через темные сени, а как их перебежишь, коли там невесть кто шныряет по углам и, того гляди, схватит за подол рубахи. А добежит мальчик до двери, схватится за клямку, и опять душа уходит в пятки. Ведь за дверью на дворе тоже, наверное, стоит “кто-то” и уже руки растопырил. Растворишь дверь, а он и схватит… И растет в душе будущего художника сказка, и незаметно зарождаются образы, которые потом, через много лет, оформятся, облекутся в плоть и кровь и оживут в его созданиях.
Рядом с верою в домовых и оборотней всегда живет и вера в колдунов, ведовство, разные зелья, привороты, отвороты и т. п.» [15].
Так сказка заглядывала в фантазии крестьянского отрока, но большую часть его времени занимали реалии деревенской трудовой жизни. О быте своей большой семьи и деревенских буднях Сергей Конёнков, уже став известным скульптором, рассказывал образно и подробно: «На другой стороне оврага жили потомки Артамона. Я его помню. Это был старший на моей памяти Конёнков. Он прожил 110 лет. Партизанил с другими Конёнковыми в 1812 году. От той славной поры в памяти древнего деда сохранилось выражение, бытовавшее в засадах против французов: “Не замай! Не замай! Нехай подойдут. Покажем им кузькину мать!”» [16]
Прадед Сергея Тимофеевича, Иван Сергеевич, богатырь русской земли и в мирном труде, и в грозную военную пору, живший в эпоху войны с Наполеоном, также был партизаном в местных Ельнинских лесах. Он жил в деревне Нижние Караковичи в скромном доме, крытом соломой, топившемся по-черному, который стоял над самым откосом оврага близ реки Десны. Ивана Сергеевича считали главой рода, и, по семейной легенде, именно он принял решение выйти из крепостной зависимости Лавровых намного ранее реформы 1861 года. Два брата – Иван и Артамон – как старейшины рода, включавшего сорок человек, обратились с таким прошением к хозяину, который согласился продать своих крестьян по пяти десятин за душу, обещав дать вольную, а в действительности Конёнковы получили ее только десять лет спустя. С Лавровыми они частично смогли расплатиться деньгами, а частично выплачивали долг натуральными продуктами своего хозяйства, что длилось годами. Помимо сельского хозяйства обеспечить достаток семьи помогал промысел вязания плотов. Их спускали вниз по Десне и продавали лесопромышленникам.
О своих родственниках, которых помнил всю жизнь, скульптор рассказывал так:
«У Артамона было пять сыновей. Четверо из них обзавелись своими дворами. Артамонята выстроились один за другим. На краю оврага стоял двор старшего – Михаила, за ним дворы Александра, Леона, Никиты. В каждом дворе, само собой разумеется, дети, зятья, снохи. Но все же самым многолюдным в деревне был наш двор, Ивановых. Под одной крышей находилось двадцать шесть человек. Четыре сына Терентия Ивановича – моего деда – Устин, Тимофей, Андрей и Захар жили нераздельно. У каждого своя семья, и немалая, а между тем ссор и конфликтов не было. Все двадцать шесть человек – дружная работящая семья. Старшой, хозяин – дядя Андрей; распоряжаться он любил и при этом был справедлив. Немаловажное обстоятельство и то, что у дяди Андрея и жены его Ефросиньи Осиповны, которая прожила недолго, был лишь один сын – Кузьма… В общем, голова дяди Андрея была более свободна от забот о детях. Быть старшим ему сподручнее, чем другим. Распоряжения дяди Андрея исполняли неукоснительно. Но и всякого рода советы принимались им охотно, если они были резонны. Вставали рано, до свету. Летом спозаранку отправлялись на полевые работы. Зимой много сил требует уход за скотом. Семья держала рабочих лошадей, не одну корову, пускали в зимовку много овец. Выращивали двух-трех свиней, которых закалывали к Рождеству и, засолив в кадке, сберегали до лета. Куры, гуси. Скота много, но молока даже мы, дети, почти не видели. Предприимчивый дядя Андрей бо́льшую часть молока отвозил на сыроварню помещика Воронцова. Помещик платил деньгами. По двадцать копеек за ведро.
Сеяли рожь, овес и лен. Рожь – это хлеб. Хлебом кормились. Жена дяди Устина Татьяна Максимовна готовила на всю семью. Через день она пекла пять хлебов, каждый в 15–18 фунтов. Рожь почти никогда не продавали. Овес тоже шел в хозяйство, где были охочие до него лошади, куры и другая живность. Лен – деньги. “Удастся лен, так шелк; не удастся, так щелк”, – гласит пословица. Все покупки в доме за счет льна. Немалую долю убранного с поля льна оставляли себе. Расстилали, мяли, пряли волокнистый ленок, а в долгие зимние вечера женщины на самодельных станках вручную ткали льняное полотно. Хорошо помню, как ткала кросны моя мама. Кроснами у нас на Смоленщине называют крестьянские холсты. Как хороша была мама в тот момент! Ткацкий челнок легкой птицей порхал у нее в руках.
Старшой распоряжался и за обеденным столом. Есть начинали по его команде. В бытность мою какое-то короткое время старшим был первый по возрасту дядя Устин, но само собой решилось, что это не его удел. Устин Терентьевич – богобоязненный, тихого нрава человек. В доме он успешно руководил лишь молитвой, поскольку всю службу знал на память. В церкви вставал на клирос и вел службу за дьячка, который по богословью в сравнении с ним был просто неуч. На меня дядя Устин не мог повлиять, потому что был человек домашнего кругозора. Жена дяди Устина – Татьяна Максимовна – человек большого сердца. Когда умерла моя мать, она к своим пятерым детям взяла нас – четверых детей Тимофея и Анны Конёнковых. Про моего отца соседи говорили: “Хозяин-то у них по-настоящему Тимофей Терентьевич, только он не лезет”. В самом