Я отмахиваюсь от любопытства. Сейчас важно лишь то, что комната пуста, а дверь закрыта. Я распахиваю окно пошире, как раз когда Грей совершает прыжок на эту сторону. Один его сапог соскальзывает, и мое сердце замирает, но он ловит равновесие и, кажется, даже глазом не моргает от этой осечки.
Даже при более широком оконном проеме ему приходится труднее, чем мне, когда он забирается внутрь. Я подавляю желание помочь. И дело не в том, что я не доверяю его способностям. Дело в том, что он — викторианский мужчина, и какие бы небылицы и преувеличения ни ходили о викторианцах, одна вещь чистая правда: существуют очень строгие границы приличий, которые включают в себя и физический контакт.
Не то чтобы Грей стал возражать, если бы я схватила его, спасая жизнь. Очевидно, он не против обнять меня за талию, когда мы играем роль. Он даже держал меня за руку, когда мне нужно было утешение. Но если бы я сейчас схватила его за ногу, чтобы затащить внутрь, я бы напугала его настолько, что он мог бы сорваться. В общем, когда дело касается моих новых викторианских друзей, я отношусь к ним так же, как к современным друзьям с очень сильными личными границами. Не трогай, пока не будешь абсолютно уверена, что это уместно.
Грей забирается внутрь без происшествий, хотя я не единственная, кого раздражает то, каких усилий потребовало наше проникновение, судя по тому, как он разминает плечи и поправляет галстук.
— Тесновато, — говорю я.
— Хм.
Он бросает единственный взгляд на комнату и направляется прямиком к сейфу. Он присаживается перед ним на корточки и перебирает инструменты в ящике.
— Вскрытие сейфов, — замечаю я.
— В самом деле? — В его голосе звучит такой живой интерес, что я невольно улыбаюсь.
Эх, доктор Грей, если бы только я планировала задержаться в этом мире подольше… Нет, отставить эти мысли.
— Кто-то тренировался открывать сейф. — Я замечаю что-то позади сейфа, подхожу и поднимаю доску, утыканную навесными замками.
— Похоже, Абернати-холл — все еще школа, — говорю я. — Школа для воров. — Я оглядываю комнату. — Как думаете, Алиса училась здесь?
— Возможно. Это было бы логично.
— А теперь старый друг прислал весточку, срочно призывая ее вернуться.
Я подхожу к двери и приоткрываю ее на щелочку. Снизу доносятся голоса. Кто-то смеется. Кто-то кричит. А потом…
— Музыка? — спрашиваю я, хмурясь.
Моя первая мысль — кто-то просто включил музыку фоном для вечеринки. Вот только это не тот мир, где можно нажать «Play» в музыкальном приложении. Я слышу живую музыку.
Всё страньше и страньше…
— Взглянем? — спрашивает Грей.
Обязательно.
Глава 4
Возможно, я ошиблась, назвав это место бывшей школой. Или, что более вероятно, оно было ей когда-то — в те времена, когда здесь жили состоятельные люди, а доходные дома еще были частными особняками. Похоже, в своем последнем воплощении это здание служило скорее увеселительным заведением. Здесь, на верхнем этаже, целый лабиринт крошечных каморок. То же самое и этажом ниже. Жилье для артистов или комнаты внаем.
Комнаты второго этажа расположены по всему периметру; двери закрыты, изнутри доносятся приглушенные голоса. Центр этажа открыт, образуя широкий балкон, с которого виден нижний ярус.
На противоположной стороне балкона мужчины вальяжно расположились в чем-то вроде ложи на спортивном матче. Они пьют, разговаривают и время от времени поглядывают вниз, на происходящее веселье. Это «веселье» — танцы, и при виде них я невольно улыбаюсь.
Это вовсе не тот грандиозный викторианский бал, о которых я читала в романах. Я их недолюбливаю — все эти пышные платья и изысканные манеры, — но здесь всё куда интереснее. Это эквивалент для рабочего класса. Танцевальный зал, куда обычные молодые люди и девушки приходят в своих лучших нарядах ради вечера музыки, танцев и, возможно, капельки романтики.
Полагаю, мужчины в ложе — это сопровождающие. Отцы и дядья, которые пришли присмотреть за девушками, оставив им при этом немного личного пространства. Мы с Греем тоже стараемся не попадаться им на глаза. Судя по зачерненным окнам, это закрытое мероприятие, и нам нельзя допустить, чтобы кто-то увидел бродящих по зданию незнакомцев.
К счастью, найти точку обзора вне поля зрения этой ложи нетрудно. Большая часть остального балкона находится в запустении, будто владельцы отремонтировали только один участок. На нашей стороне никого нет, и мы крадемся в тенях, пока не находим место, откуда нас не увидят. Затем мы выступаем вперед и смотрим вниз.
Это больше похоже на сельские пляски, чем на бал. Я не отличу менуэт от вальса, но готова поспорить, что большинство присутствующих — тоже. Они исполняют танец куда более живой, чем в моих представлениях о викторианских балах.
Я опираюсь на перила балкона и с улыбкой наблюдаю за кружащимися подростками. Их платья могут быть поношенными, но отсюда этого не видно. Они могут быть немодными, но я все равно не замечу разницы. Все, что я вижу, — это счастливые молодые люди, разодетые в пух и прах ради вечера в клубе; они смеются, танцуют и флиртуют.
— Вы танцуете? — спрашивает Грей.
Я поворачиваюсь и вижу, как он стоит рядом, упершись длинными ногами в пол и скрестив руки на перилах; волосы падают ему на лицо, пока он смотрит на танцующих. Когда я только попала в этот мир, мне было трудно видеть в людях людей. Для меня они были персонажами исторической драмы. Даже когда я это переросла, барьер оставался. Они были из другого мира. Чужаки. Но потом я начала замечать их вот такими. Расслабленными. Даже будничными. В этом мире такое редкость — здесь на диванах разваливаются только молодые люди в компании других молодых людей. Грей особенно тщательно держит дистанцию, наученный жизненным опытом. Но когда он вот так расслабляется, я смотрю на него и вижу не викторианского врача. Я вижу обычного парня, будто мы просто нарядились для костюмированного бала.
Грей вскидывает бровь:
— Скажи мне, что у меня на щеке нет крови.
Я улыбаюсь:
— Нет. Только грязь.
— Прекрасно. Так и задумано. Ты смотрела на меня так, будто я забыл смыть кровь после сегодняшней лекции, а я был весьма осторожен в этом вопросе.
— Кровь? На лекции?
— Это была хирургическая операция. Ампутация по новой методике. Все еще летели брызги, но такие демонстрации уже не столь кровавы, как до появления анестезии.
— Я… — я осекаюсь и качаю головой. — Хотела сказать: «Могу себе представить», но поняла, что лучше не буду этого представлять.
Он улыбается:
— Это было до меня. По крайней мере, до того, как я попал в анатомический театр. Но я слышал истории, многие из которых о Роберте Листоне из Королевской больницы — его знали как самого быстрого мастера своего дела. А еще он был известен тем, что у него был самый высокий процент смертности за одну операцию.
— Самый высокий процент смертности?
— Триста процентов.
— Три человека погибли за одну операцию?
— Это было выдающееся достижение. Напомни мне как-нибудь рассказать об этом подробнее. А пока… — Он указывает на зрелище внизу. — Мы ищем нашу дорогую Алису.
— Она там, — говорю я, указывая на место, где Алиса почти спряталась за столбом.
— У тебя отличное зрение, — говорит он.
— У Катрионы — да. Моим собственным требовались контактные линзы.
Видя, что я не продолжаю, он косится на меня:
— Ты собираешься объяснить, что это такое?
— Напомни мне как-нибудь рассказать об этом подробнее. А пока… — Я указываю вниз.
Его губы подрагивают:
— Один-ноль. — Он всматривается в зал. — Итак, мы нашли Алису. Возможно, именно ради этого она и пришла? Она чуть моложе танцоров, но здесь есть несколько человек ее возраста. В письме говорилось, что «он» везет автора сюда. Может, это подруга сообщила Алисе, что ее сопровождает на танцы кавалер, и Алиса примчалась, чтобы тайком на них поглазеть?
— В этом есть смысл.