Исаков молча постучал пальцем по столу — согласен. Шапошников отложил сводку.
— Вопрос. — Сергей ткнул пальцем в карту, в точку на южном берегу Финляндии. — Когда?
Шапошников раскрыл папку.
— По утверждённому плану, товарищ Сталин, ноябрь. Полная готовность: восемь канонерок, двадцать десантных барж, полный боекомплект. Плюс сухопутная группировка на перешейке, три стрелковые дивизии, танковая бригада—
— Борис Михайлович. В ноябре Финляндия будет отмобилизована. Сколько у них по мирному времени?
— Тридцать три тысячи кадровых. Плюс пограничная стража, около четырёх тысяч.
— А после мобилизации?
— Триста тысяч. За две-три недели. У них система территориальных корпусов, быстрое развёртывание.
— Вот. — Сергей отошёл от карты, сел за стол. — Тридцать три тысячи или триста тысяч. Линия Маннергейма без гарнизонов или с полным заполнением.
Тишина. Шапошников понял первым не зря тридцать лет на штабной работе. Закрыл папку.
— Вы хотите ударить сейчас, — сказал он.
— Иван Степанович. — Сергей повернулся к Исакову. — Доложите готовность. Честно.
Исаков достал из кителя записную книжку, потрёпанную, в клеёнчатой обложке с пятнами машинного масла. Он не носил папок, носил эту книжку, и в ней было всё.
— Канонерки: шесть из восьми. «Б-1» через «Б-6» на воде, вооружены, экипажи укомплектованы. «Б-7» на стапеле, монтаж орудия, десять дней до готовности. «Б-8» — корпус не усилен, три недели минимум. Вооружение на шести бортах: десять шестидюймовых Канэ, четыре восьмидюймовых, две девятидюймовых. Шестнадцать стволов из двадцати одного.
— Снаряды?
— Перезаряжены тысяча сто из тысячи семисот пятидесяти. Казань отстаёт, нехватка латунной ленты для гильз. Тысяча сто, это по шестьдесят-семьдесят на ствол. Хватит на два-три часа интенсивной стрельбы.
— Десантные баржи?
— Четырнадцать готовы. Ещё три на Адмиралтейском, будут через неделю. Итого к двадцать пятому четырнадцать. По двести человек: две тысячи восемьсот первого эшелона.
Не четыре тысячи, как по плану. Две восемьсот. Меньше бригады.
— Учения на Гогланде? — спросил Сергей.
— Провели четвёртого-пятого августа. — Исаков помолчал. — Результаты неоднозначные. Погрузка на пирсе отработана. Подход к берегу, высадка с аппарелей — терпимо, потеряли одну баржу, села на камни. Координация с канонерками плохая. Связь между кораблями и берегом рвалась, корректировщики опаздывали с целеуказанием. Мы учли ошибки, но повторных учений не проводили. Не было времени.
Сергей кивнул. За это Исакова и держал.
— Борис Михайлович, — Сергей перевёл взгляд на Шапошникова. — Что на перешейке?
— Две стрелковые дивизии в Ленинградском округе в повышенной готовности. Третья на подходе. Танковая бригада доукомплектована. Авиация: четыре полка, истребители и бомбардировщики. Но, товарищ Сталин, если мы начинаем в августе, сухопутная группировка не успевает развернуться для полноценного наступления на перешейке. Только сковывание.
— Сковывания достаточно. — Сергей встал, снова подошёл к карте. — Демонстрация на перешейке. Финны держат войска на линии, а мы высаживаемся здесь.
Палец лёг на побережье восточнее Хельсинки. Ловийса. Маленький городок, открытый берег, глубины у побережья позволяют подойти баржам.
— Ловийса, — сказал Исаков, вглядываясь. — Не Хельсинки?
— Не Хельсинки. Хельсинки — шхеры, Суоменлинна, минные поля. Ловийса — открытое побережье. Девяносто километров до тыла Линии Маннергейма. Перерезаем дорогу Хельсинки—Выборг, и вся финская группировка на перешейке остаётся без снабжения.
Шапошников наклонился к карте. Его палец прошёл по дороге от Ловийсы на север, к перешейку.
— Контрудар. Финны снимут войска с линии и ударят по десанту.
— С какой линии? Мы давим с юга, с перешейка — артиллерия и танки. Если они снимут хоть полк — мы проломим.
— А если не снимут?
— Тогда десант укрепляется, подходит второй эшелон. Через двое суток у нас дивизия на берегу. Финнам придётся выбирать: держать линию или спасать тыл. Любой выбор для них плохой.
Молотов впервые заговорил.
— Дипломатическое прикрытие. Нужен повод.
— Повод будет, — сказал Сергей. — Переговоры идут с апреля. Финны отказывают по всем пунктам: аренда Ханко, обмен территориями, отвод границы от Ленинграда. Двадцать третьего подписываем пакт. Двадцать четвёртого вручаем Хельсинки ультиматум: последнее предложение, сорок восемь часов на ответ. Они откажут, они всегда отказывали. Двадцать шестого — действуем.
— Англия? Франция?
— Им будет не до нас. Если Гитлер нападёт на Польшу, а он нападёт, Лондон объявит войну Германии. Париж тоже. Финляндия отойдёт на второй план.
Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком. Привычка, означавшая, что он считает. Надел обратно.
— Лига Наций? Если затянется нас объявят агрессором. Англичане сочувствуют финнам.
— Поэтому и нужны две недели, а не три месяца.
Молчание. Шапошников смотрел на карту, Исаков в записную книжку.
Шапошников заговорил первым.
— Риск огромный, товарищ Сталин. Десант недоукомплектован, учения провели один раз, координация не отработана. Если финны обнаружат флотилию на переходе и успеют подтянуть резервы к Ловийсе.
— Ночью. — Исаков сказал это негромко, но все повернулись к нему. — Выход из Кронштадта в двадцать ноль-ноль. Переход сто пятьдесят километров, десять часов ходу. Подход к берегу в шесть утра. Финские посты наблюдения засекут нас в лучшем случае за два часа до высадки. Мобилизовать за два часа нечего. Ближайший гарнизон в Котке, тридцать километров, пехотный батальон.
— Один батальон, — повторил Сергей. — Против двух тысяч восьмисот, при поддержке шестнадцати орудий. Борис Михайлович, посчитайте.
Шапошников не стал считать. Не нужно было.
— Когда? — спросил он.
— Двадцать пятого вечером выход. Двадцать шестого утром высадка. — Сергей обвёл взглядом всех троих. — Иван Степанович, четыре дня. Успеете?
Исаков закрыл записную книжку. Убрал в карман.
— Успею.
— Борис Михайлович, приказ на сковывающее наступление на перешейке: утро двадцать шестого. Артподготовка, танки вперёд, видимость прорыва.
— Будет исполнено.
— Вячеслав Михайлович, ультиматум Хельсинки. Двадцать четвёртого, после подписания пакта. Сорок восемь часов. Условия жёсткие. Такие, чтобы отказали.
Молотов кивнул.
Сергей сел за стол. Положил ладони на зелёное сукно.
— Ни одна живая душа за пределами этой комнаты. Шапошников работает с командующим Ленинградским округом напрямую, без промежуточных штабов. Исаков со своими людьми в Кронштадте. Связь только шифром, только через Поскрёбышева. Вопросы?
Они разошлись в полночь. Исаков уехал на аэродром, ночным бортом обратно в Ленинград, и оттуда катером в Кронштадт, к своим баржам. Шапошников ушёл в Генштаб, через двор, по тёмной кремлёвской брусчатке. Молотов к себе, на третий этаж, составлять текст ультиматума.
Сергей остался один. Карта на стене, пустые стулья, запах табака Исакова.
Четыре дня. Через четыре дня шестнадцать