Сергей замер. Он знал только одного человека с таким инициалом, который мог написать с фронта.
Вскрыл конверт. Два листка, вырванных из блокнота, с карандашными строчками, неровными, ползущими вниз — писал явно не за столом.
'Отец.
Пишу это слово и сам удивляюсь. Не помню, когда называл тебя так в последний раз. Может, в детстве. Может, никогда.
Война закончилась — для меня. Нас отвели в тыл, на переформирование. Говорят, скоро домой. Говорят, награды будут. Мне всё равно.
Я хотел написать о другом.
Ты отправил меня сюда. Я думал — чтобы избавиться. Думал — чтобы не видеть. Два месяца под пулями у меня было время подумать, и я понял: не для этого.
Ты хотел, чтобы я стал собой. Не сыном Сталина — собой. Человеком, который что-то сделал сам, своими руками. Своими решениями.
Я наводил снаряды. Убивал людей, которых не видел. Цифры в рацию, взрывы на горизонте. Война — это цифры и взрывы. Ничего героического. Просто работа, которую надо делать хорошо, иначе умрут свои.
Рядом со мной был человек — Степан Петров, сержант. Он не знал, кто я. Для него я был просто Яков, лейтенант, корректировщик. И это было правильно.
Степан говорил: хороший корректировщик — тот, кого не слышно. Кто считает точно и докладывает коротко. Однажды — третий день, Халхин-Гол — японский пулемёт бил по нашим с высоты. Я дал координаты. Батарея накрыла. Пулемёт замолчал. Степан сказал: молодец. Ничего больше.
Я не помню, чтобы ты говорил мне это слово.
Ты дал мне это — возможность услышать «молодец» от человека, которому всё равно, чей я сын. Ты изменился за эти годы. Стал другим. Не знаю, как и почему, но стал.
Тот человек, который был моим отцом до тридцать шестого года — тот запер бы в Москве, в тёплом месте, подальше от пуль. Чтобы сын вождя не рисковал.
Ты поступил иначе.
Спасибо.
Я не знаю, что будет дальше. Говорят, война с Германией — вопрос времени. Может, через год, может, через два. Если так — я пойду снова. Теперь я знаю, что это такое. Теперь я готов.
Мы не разговаривали почти всю жизнь. Может, и не будем — я не умею говорить, и ты не умеешь. Но это письмо — попытка. Первая за всю жизнь.
Может, хватит.
Яков.'
* * *
Сергей прочитал письмо дважды. На второй раз — медленнее, останавливаясь на каждой строке чуть дольше, чем требовал смысл, как будто буквы значили что-то помимо слов, которые складывали.
Потом сложил листки, убрал в конверт.
Кабинет был пуст. За окном — сентябрьские сумерки, ранние, густые. Фонари зажигались один за другим, и город постепенно менял дневное лицо на ночное — трамваи реже, голоса тише, тени длиннее.
Он достал из ящика стола фотографию — ту самую, старую, с замятым уголком. Яков-подросток: худой, нескладный, шея торчит из воротника гимнастёрки, лет шестнадцать, не больше. Глаза тёмные, настороженные. Глаза мальчика, который привык, что от взрослых ничего хорошего ждать не стоит.
Тот Яков был чужим. Испуганным мальчиком, который однажды попытался застрелиться, потому что отец не любил его. Потому что отец не умел любить никого, кроме власти, и не того рода власти, которая требует любви, а той, что пожирает её.
Этот Яков — другой. Прошёл войну. Наводил орудия. Услышал «молодец» от сержанта, которому было плевать на фамилию. Написал слово «отец» и слово «спасибо» в одном письме — и не вычеркнул ни того, ни другого.
Сергей не знал, что именно чувствует. Облегчение — да, точно. И ещё что-то, чему не находилось имени. Не радость: радость — слово лёгкое, воздушное, а это было тяжелее. Как камень, который долго нёс на плечах и наконец поставил на землю, — и плечи помнят тяжесть, но тяжести уже нет.
Странно. У сержанта Волкова не было детей. Ни сына, ни дочери. А сейчас он сидел с письмом, в котором чужой, по сути, человек называл его отцом, — и это слово попало туда, где болело. Будто у Волкова всегда было это место, просто ничто раньше в него не попадало.
В той истории Яков погиб в плену. Так и не простив отца. Так и не написав такого письма. Умер в сорок третьем, в немецком лагере. «Солдата на офицера не меняют» — последние слова, которые дошли до Москвы. Упрямый до конца. Отцовская черта, хотя ни тот ни другой не признали бы этого вслух.
Здесь — написал. Живой, в тылу, с орденом или без, — но живой. И написал.
Сергей положил фотографию обратно в ящик, рядом с конвертом. Не ответит — не сейчас. Может, когда Яков вернётся в Москву. Может, они сядут за стол не кремлёвский, а дачный, на веранде, где пахнет сосновой смолой и чаем, — и поговорят. Не как вождь и подчинённый. Как отец и сын. Без свидетелей, без протокола.
Может быть.
А пока работа. Польша доживала последние дни. Финляндия позади, граница отодвинута. Впереди Прибалтика, Бессарабия и главное — двадцать два месяца до того дня, к которому он готовился три года.
Успели. Впритык, но успели.
Он начал убирать со стола — папки в стопку, карандаши в стакан, пепельницу к краю. Привычка, оставшаяся от Волкова, от сержантской казармы, где после отбоя всё должно быть на месте. Рука задержалась на конверте. Сергей вынул письмо, развернул. Прочитал — не целиком, только последние строки.
«Мы не разговаривали почти всю жизнь. Может, и не будем, я не умею говорить, и ты не умеешь. Но это письмо попытка. Первая за всю жизнь. Может, хватит».
Может, хватит.
Сложил листок, спрятал в карман кителя. Туда, где лежали ключи от сейфа и фотография Светланы.
Три года назад он проснулся в чужом теле, в чужой жизни, в чужой стране. Три года пытался изменить то, что знал из будущего. Танки, самолёты, заводы, границы, люди. Всё это оставалось впереди, незаконченное, с открытым исходом.
Но сейчас, в пустом кабинете, с письмом в нагрудном кармане, он думал не о танках.
Маленькая победа. Незаметная. Никто не занесёт в донесение, не оценит, не вычислит коэффициент. Сын, который написал «спасибо» отцу.
4 книга https://author.today/work/557356
Nota bene
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в