На предшествующей службе людей было много. Настолько, что рыдающий рослый мальчонка оказался лишним на этом празднике смерти, мать вытащила его из церкви, закинула в тачку и заблокировала дверцы. Видимо, и без него людей хватало. На отпевании же Нины, которое шло следом, стояли три калеки. Лебедянский пожалел, что заказал отпевание в церкви, а не сразу на кладбище, потому что сразу на кладбище было бы дешевле и быстрее, и без этих дурацких свечей. А все жена соседа, шахматного алкоголика, настояла: «Не по-людски это, Сергей». Она варила яблочный компот. Лебедянский не отвечал. Жена соседа вытащила половник из кастрюли и ткнула им Лебедянского в плечо: «Серге-ей. Слышь? Надо, чтоб все правильно было. Ну, знаешь, по-христиански», — и дальше принялась мешать. По-христиански-то по-христиански, а скинуться всем вместе не предложила, припоминал Лебедянский. А на кладбище все равно ехать ведь, кто от кладбища-то избавит, одним отпеванием ограничиться, ироды, не дадут. Так и мучился Лебедянский, пока похороны не закончились. Кинув на могилу венок (тоже ни фига не дешевый), Лебедянский робко спросил у работников кладбища, закапывавших гроб:
— Все? Можно идти?
— Угу, папаня. Можьте, — махнул один из них, направляясь к домику у кладбищенских ворот.
«Хоть бы поплакал, сволочь», — думала Нина, стоя рядом со своим мужем-вдовцом.
И вот тогда перед Лебедянским открылась жизнь.
И он стоял, как баран, не понимающий, зачем на старости лет его решили выпустить из овчарни, и что ему делать, и куда идти.
Жизнь висела якорем, выпадавшим, как кишка при пролапсе, якорем цеплялась за каменистое дно. Лебедянский ненавидел свою жену. И не знал, что без нее делать. Чуть полегчало, когда она стала к нему приходить. И даже говорила лучше, чем перед смертью.
То есть перед смертью она вообще долго не говорила, ждала своего часа. На второй стадии, когда рак тела языка обнаружили, прогнозы были хорошие, положительные. На третьей — похуже. На четвертой стало ясно, что пизда цена таким прогнозам. Язык стал коричневым, скукоженным, как сгнившее яблоко, затем почернел, и рот теперь был — сплошная бездна, большая тьма за истончившимися сухими губами. Нине проводили химию за химией, с небольшими перерывами (все по ОМС, на минуточку). Она облысела и с несколько апатичным интересом подметила, что после химии волосы выпадают везде — и на лобке, и под мышками, и на ногах. Блевала, почти не ела, шумно и глубоко дышала, потому что так меньше тошнило. Ничего не могла делать, от телевизора разрывалась голова, на книжках не получалось сосредоточиться, Лебедянский только еще больше выбешивал. На фоне тихо-тихо, почти незаметно звучало радио. Нина лежала и слушала его и шум со двора, поднимающийся до их девятого этажа.
Так она дошла, стремительно долетела от второй до четвертой стадии. То есть вообще-то, конечно, эти стадии вернее было бы назвать наоборот, от четвертой ко второй. Потому что — четыре, три, два… Пуск.
Да, главными звуками в жизни Нины стали приглушенные голоса дикторов, отвратительно радостные возгласы детей с улицы, мычание и редкие реплики Лебедянского. Но частых она и не хотела.
— Сама виновата, — как-то буркнул он, когда кормил ее с ложки протертым месивом.
Нина оскорбилась тогда до глубины, до дна своей мелководной души. Она, она лежит тут с онкологией, вся из себя умирает, есть даже нормально и нормальное не может, а он припоминает ей курение и, вероятно, коньяк (врачи ей сказали, что и он — алкоголь — тоже провоцирует, да). Так оскорбилась, что плюнула этим пюре в Лебедянского, забрызгав всю постель. Тот вздохнул и молча вышел из ее комнаты.
Она не знала, хоть и подсознательно чувствовала, что он имел в виду не две пачки и полтора стакана в день, а ее саму, ее внутреннюю гниль, с которой теперь так удачно рифмовалась гниль языка.
Язык этот планировали ампутировать, чтобы метастазы не пошли в лимфоузлы. Нина этого даже ждала — как решения большинства проблем своего еще не совсем уж старческого тела; на пенсию еще не вышла, умирать не хотелось (хотя иногда, каким-нибудь вечером после вливания яда и объятий с унитазом, нет-нет да и хотелось помереть).
Но метастазы поселились везде, и умерла она быстро, скоротечно, потеряв за несколько месяцев больше двадцати килограммов. Язык, правда, ей все-таки успели отрезать, но это не очень-то помогло.
После ее смерти дни Лебедянского, как и первые недели Лары в Кислогорске, напоминали канцелярскую резинку. Обматывались вокруг одного и того же, бесконечно тянулись и не отпускали. Из вуза Лебедянского вскоре почетно уволили — отправили на пенсию. И в самом деле — стаж, возраст, подниматься до аудитории тяжело, лифтов в старом корпусе нет.
Хотя не сказать, что Лебедянский для своего возраста был прямо развалина, отнюдь.
Он выгуливал себя на небольшие расстояния от квартиры — старой, теперь бессмысленно двухкомнатной, с осточертевшим ковром на стене. Выводил себя на тропинки парка, в магазин, иногда на рынок, сажал себя перед телевизором, сажал в трамвай, по маршруту которого когда-то ездили с Ниной. В библиотеку не тянуло, да и для научных подвигов пыл угас. Навещать коллег в вузе он зарекся, все они теперь были представителями другого мира. Заказывал исторические книжки и журналы в интернете, не так давно освоенном (свидетельство живого ума!) при помощи соседа. Иногда в гости заходил шахматный алкоголик — в свое время был шахматистом-любителем, потом стал алкоголиком-мидлом, как бы сказала сейчас молодежь, и если теперь своими дрожащими руками и двигал какую-нибудь шахматную фигуру, то она разбрасывала все стоящие вокруг нее в радиусе двух клеток. Толку от соседа особо не было, но иногда выпить, посмотреть вместе телевизор, сыграть партию-другую и перекусить чем-то приготовленным его женой оказывалось неплохо. К тому же эти остатки черных, когда-то густых волос, широкое лицо, длинные руки никуда не деть — шахматный алкоголик напоминал Лебедянскому любимого ученика, который, конечно, был намного моложе и которого Лебедянский давно не видел.
Так шло и шло, длилось и длилось.
Заказанные фолианты и журналы он ходил забирать в книжный магазин, крупнейший в Кислогорске. Старинный, солидный, двухэтажный. Однажды пришел за новым выпуском исторического журнала,