И то, как она не смогла ничего Дане ответить, объяснить, оправдаться.
И то, как ее всю сжало, скомкало, всю ее обездвижило.
Все это. Мрак.
А ведь когда-то ее и апокалипсис бы не взволновал. Удивительно, сколько брешей в тебе создает материнство. Любовь. Как Марина ни пыталась пробудить старую Лару, та возвращалась не полностью и ненадолго. Разве что во время разговоров с самовлюбленными мужиками — если они хамили или приставали, она всегда разбиралась жестко. И с одним и тем же финалом. Ну и еще когда то тут, то там вылезали и шепелявили старческие органы, но с ними Марина смирилась и отмахивалась от них, как от невыводимой моли, когда открываешь старый шкаф.
Варвара долго скрывалась от Буриди в пригороде. Она затаилась в небольшой гостинице. Такой невзрачной, что и не подумаешь, будто в ней кто-то остановился, а на то и был расчет. Небольшая гостиница стояла у дороги, наполовину скрывшись в лесу, словно пожравшая путников кикимора одним только животом высовываясь из-за деревьев.
Варвара долго скрывалась, да. Из номера выходила редко, а когда все же выходила за продуктами, надевала платок на голову, голову опускала, если на улице было не совсем темно, глаза прятала за солнцезащитными очками.
Она долго скрывалась, пока не поняла: Буриди ее даже не искал. Ей неоткуда было это узнать, она просто поняла.
Почти все их общие знакомые думали, что он ее порешил. За что? За то, что не уследила за сыном. А про сына все знали, поди такое утаи — высокое сгорбленное чернокапюшонное существо, — но тоже особо не распространялись об этом. За то порешил, что стала не нужна. Черт знает за что, всей правды не узнаем, но он точно ее того, я тебе говорю, — просачивался шепот из кухни в кухню.
Но даже когда Варвара поняла, что опасности нет, она не вернулась.
Не мести ради — она просто была уже все. Некуда ей было возвращаться, ничего ей не было нужно.
Даня кантовался у Вити.
— А ты на кого хочешь поступать? Выбрал уже?
— Ой, Витя рассказывал, что ты работаешь с кем-то очень интересным, да?
— Это тебе какие предметы нужно сдавать, историю и еще что-то? Обществознание?
— Здесь останешься или в Москву, в Питер? Сейчас многие уезжают, я смотрю, даже за границу кто-то поступает.
Витины родители за ужином расспрашивали Даню, с тревогой ожидая, как в следующем году и их сын будет сдавать ЕГЭ. Они только нервировали Даню, к переживаниям из-за матери добавляя переживания из-за экзаменов, поднимая со дна в самую толщу мыслей страх не сдать и пролететь.
— На историка. Профиль вообще еще не выбирал, но на что-то историческое точно. Меня в последнее время все это интересует очень.
— Да, я на радио же подрабатываю. Так, по полдня, как бы стажировка, но все-таки платят. Мы там с одним о-очень интересным профессором передачу ведем… Крутой мужик.
— Обществознание, да. Ну и русский — понятно.
— Да вообще я не планировал переезжать… но сейчас не знаю. Наверное, подам документы везде. Не знаю, может быть, даже в Кислогорске и подавать не буду, только в Москву и Петербург.
Каждый вечер они намекали — очень даже непрозрачно — на то, что ему пора валить. Мальчику и восемнадцати нет, а живет не дома. Просили номер мамы: «Давай я позвоню, успокою, что все у нас тут хорошо? Будет, наверное, лучше, если взрослые договорятся. Пока у вас там ремонт или что…» — но Даня отмазывался. Он сказал, что у них в квартире меняют трубы, обдирают стены, вздымают полы — пыль, грязь, вонь, а у него аллергия и астма, к тому же воды нет и пока не предвидится; мама живет у дальней родственницы, но его там никак не разместить, не сложив пополам и пополам еще раз. Витины родители, наблюдая за странным, скрытным поведением Дани, конечно, не поверили, но спасибо хоть, что сделали вид. Правда, мать Вити тайком минимум дважды в день тревожно листала новости, боясь увидеть объявление о розыске подростка, который кого-то ограбил или убил.
Даня несознательно, неконтролируемо представлял мать во всех порнороликах, которые помнил (ему было семнадцать, поэтому помнил он их много), но ролики в голове не ставились на паузу, а вкладки не закрывались.
Сава рассказал ему обычную, ничем не примечательную историю про обычных, ничем не примечательных людей, которым разве что хватило смелости сбежать, но жить навыков не хватило. Переехали, кантовались, работали, встречались. Потом — размолвка. Не в смысле, что были помолвлены, просто размолвка. Поссорились и разошлись. И было понятно, что это правильно. Это случилось за полтора года до твоего рождения, понимаешь, я никак не могу быть твоим отцом… А, ты и не думал. Нет-нет, не смотри так, я просто решил, что раз вы… раз ты… то думаешь, что я. В общем, в любом случае это не я. Я даже не знал, что Лара беременна была, мы и не виделись больше никогда, я поступил в пед, потом сюда вернулся. Как видишь. Ух ты. Серьезно? Интересно, нет, так-то она Лариса, не Марина никакая. Не знаю, нет. Да спрашивай, конечно, но в общем-то это все, что знаю. Ох… Ну она всегда была интересной. Умной, умела добиваться своего. И вот, смотри, сына толкового вырастила. Тоже смышленого.
Все это Никитыч говорил с мучительной улыбкой. Ни о каких признаниях, ни о чем таком он Дане не рассказывал. Кошка скребет себе на хребёт, любила повторять его училка в сельской школе (отворачиваясь, от обиды на учеников сжав большие желтые зубы и стуча мелком по гулкой коричневой доске), — но не ему раскрывать тайны о том, что и с кем произошло. Пусть найдут другого палача, разрушителя сказок. А раскрыл все Костян — обидно ему стало за друга. Когда они уже уходили. Даня в одном ботинке побежал обратно в кухню, к постаменту на колесах. Сава нехотя подтвердил.
Даня понимал, что не сможет жить у Вити долго (жить долго ему сейчас в принципе не хотелось). Его родители его еще терпели, но вообще второго сына они не заказывали — от одного-то руки тряслись и сердце