— Как можно было забыть про Японию! — бубнил Лебедянский и правил, переписывал рукопись ученика, как часто переписывал за аспирантов диссертации, чтобы не стыдно было показать совету. Потому что кто, если не он. Потому что все всегда приходится делать самому. Потому что такая жизнь, нещадная, несправедливая, только пахота и никакого счастья, но Лебедянский уже с этим смирился.
— Якобы серьезная книжка, а без Японии. Совсем с ума уже посходили, — заносил он над клавишами непослушные, но решительные руки — последнюю надежду этих неправильных страниц, остатков смысла, который еще можно, а значит, и нужно было сохранить, по мнению бывшего профессора.
Отходя от компьютера, он думал только об одном. Об одной. О Марине. И о грядущих занятиях с Даней, поскольку они приближали его к Марине.
Лебедянский доверху наполнился страстью к женщине и злобой из-за рукописи, а больше в него ничего не влезало. Не только еда, но и другие люди — и так необязательные — стали совсем ненужными. На эфиры он теперь волочился через силу, а соседа-алкоголика приходилось буквально выгонять, когда он с боем прорывался к нему в кухню.
Последний раз, вытолкнув соседа за дверь, Лебедянский не выдержал и сообщил, что тот ему не нужен, у него теперь есть женщина (!), что сосед — ужасный человек (!!) и Лебедянский общался с ним только из жалости (!!!).
— Какая жалость, ты на себя-то посмотри вообще… — с обидой проговорил сосед, держа за горлышко полупустую мутноватую бутылку.
— Иди, Гриша, — буркнул Лебедянский, запирая за ним дверь. — Иди уже.
Марина приехала в больницу к Саве. Да, после того дня в ней что-то щелкнуло, квакнуло, и она стала обзванивать травматологические отделения. Решила начать с районных больниц, и третий номер оказался счастливым. Хотела убедиться, что с Савой все-таки ничего страшного не случилось. И что он не собирается писать заяву (хотя написал бы уже, если бы хотел), а ее мир не накренится из-за подпиленных свай еще сильнее.
Часы приема, журнал, запись, вам вон туда, в частную палату. Частная палата была похожа на чулан — под лестницей, низкая, со скошенным потолком, зато без соседей. Инвалидное кресло стояло между стеной и койкой, больше присесть было негде, так что Марина устроилась в нем. Сава удивленно поднял бровь, окруженную гематомами. Его болтавшаяся в бандаже рука напомнила Марине зонт или молоток в чехле.
К ее страху и удивлению, она была даже рада его видеть.
А кому еще ей радоваться? Начальнице? Исчезнувшим вместе с дешевыми расходниками приятельницам с прошлой работы? Буриди (вспоминая про трусы, Марина посмеивалась)? Сыну, который все еще ее сторонился? Лебедянскому, у которого слюни на нее текли обильнее, чем у собаки при виде еды? А Саве должок она отдала. Вот он, лежит ее должок, перевязанно-фиолетовый.
— Он ко мне приехал, начал говорить о тебе… и я подумал, что… что он от меня, — сказал Сава, когда спустя десять минут они закончили с молчанием и неловкими извинениями.
— Не от тебя.
— Не от меня. И слава богу.
Он накинул на ноги простыню, чтобы не смущать Лару-Марину (знал, что все смущались). Она смотрела, как под материей шевелятся какие-то пеньки. Туда-сюда, тык-тык, смешно.
— Что, алиментов боишься?
— Нет, просто спустя двадцать лет было бы странно получить ребенка. Еще и сразу взрослого.
Опять помолчали. Наконец Марина решилась спросить, куда делась половина ног, но Сава опередил:
— Это ведь не я ему рассказал. Ты не знаешь, наверное. Надеюсь, что не знаешь, иначе не стала бы спускать меня с лестницы. Надеюсь. Это Костя все. Помнишь Костю?
— Припоминаю.
— Ну вот, это он.
— А ты рассказал ему.
— Ну, во-первых, это было давно. А потом, уж извини меня, но…
— Да понятно. — Поджав губы, Марина раскачивалась в кресле. — Ладно. А как… это вышло?
— Да не спрашивай. Просто вышло. Болело, но зажило.
Марина постаралась изобразить хоть какое-то сочувствие, напрягая в нелюбимой эмоции лицо. Не зная, что сочувствие Саве было нужно, правда совсем не применительно к ногам.
— Сколько лет прошло. А снова только мы, вдвоем.
Воздух был спрессованный, больничный, несмотря на открытую форточку. Но без вони. Оба старались дышать неглубоко и тихо.
Когда Марина позвала его в гости по выздоровлении: чего уж, делать-то нечего; да и с Даней познакомитесь ближе; хоть он не твой, но поладите — Сава грустно, тяжело улыбнулся. И в этом Марине вспомнилось что-то из старой жизни, а еще вспомнилась всегда поддерживающая Юля, которая хоть и носила на лице улыбку, но внутри хранила столько обломков, что непонятно как находила силы вставать по утрам. Впрочем, потому и пила — каждый стакан вина расщеплял по обломку, пока вино не расщепило ее.
— А ты… ты знаешь, от кого он? У него есть отец?
На это Марина хмыкнула. И ушла.
Алла жила в квартире, оставшейся от отца. Свет включала редко, чтобы не вспугнуть, не рассеять мысли. Как приехала, повернула заевшие вентили для воды, так и таскалась из комнаты в комнату, из той — в кухню, из нее — в туалет, и далее по тому же маршруту. На улицу не выбиралась. Один раз заказала продукты.
На второй же день сбросила домашнюю футболку и ходила без нее. Смотрела на себя в зеркало, и мельком, и подолгу. Гладила живот — еще не оформившийся, не раздутый. Место обитания ребенка пока не обнаружить, но он уже был там. Как хитрый зверь в густом, ложно дружелюбном лесу.
Когда Алла не думала о предательстве Буриди, она думала о сыне, уже на четверть сформировавшемся — еще трижды по столько же, и будет ребенок, целый. Свой. Если не сейчас, то неизвестно когда, и неизвестно, будет ли вообще.
Когда не думала о сыне, она думала об измене Буриди.
Вернуться ли? Если из меркантильных соображений — то да. Иначе где в одночасье взять деньги, куда устраиваться на работу спустя год домохозяйства.
Если по-человечески — то нет.
Если в целом — то как?
Держать его в узде, быстро прийти в форму после родов, почаще давать, повнимательнее смотреть. Так живет половина семей в стране. Но Алла не относила себя к этой половине. Вообще ни к какой половине себя не относила.
— Дерьмово на душе. Так дерьмово на душе, — говорила она в трубку приятельнице.
Та отвечала разреженным «да уж», боясь сказать о Буриди что-то крамольное, что потом обернется увольнением, вывихом