Рельеф с изображением стрелков царской гвардии
Сохранились интересные свидетельства о передаче в ГМИИ им. А. С. Пушкина слепка «Стрелки» из Суз, которые дополнили собрание цветаевских слепков Отдела Древнего Востока.
18 ноября 1929 г. Государственный Политехнический музей отправил в Музей изящных искусств предложение забрать оставшуюся после реорганизации Архитектурного отдела цветную копию ахеменидского рельефа, изображавшего стрелков царской гвардии [815]. Оригинал, с которого изготовлен слепок (в технике глиняного литья по форме), хранится в Лувре и происходит из Суз, древней персидской столицы, из дворца Дария I. Рельеф выполнен из цветных глазурованных кирпичей.
ГМИИ реагирует незамедлительно – уже 22 ноября 1929 г. директор отправляет ответ о готовности принять на хранение памятник [816]. Из надписи красной ручкой в левой части документа, датируемой 11 января 1930 г., мы узнаем, что перевозка памятника поручена А. С. Стрелкову.
В данный момент слепок этого рельефа хранится и экспонируется в Учебном художественном музее им. И. В. Цветаева (инв. н. Сл. I, 2–50а и б). История его попадания в Политехнический музей требует отдельного исследования.
4.4. Коллекции, не попавшие в ГМИИ им. А. С. Пушкина или выбывшие из музея
К сожалению, не всегда архивные документы рассказывают нам о пополнении музейного собрания. Зачастую, наоборот, речь идет о том, что какие-то коллекции волею судеб были упущены и не вошли в состав ГМИИ либо были переданы ГМИИ другим музеям. Причиной тому могли являться различные обстоятельства – от недостатка средств для приобретения до признания коллекции «непрофильной» для музея. В любом случае, по прошествии времени ощущается некоторая горечь от подобных решений наших предшественников или от того, что так и не нашлось людей, способных осознать государственную важность приобретения археологических коллекций для культуры страны и развития музейного дела в России [817]. Об этом прекрасно написал В. М. Викентьев в объяснительной записке к проекту основания комиссии по устройству Музея-Института Классического Востока: «Русским востоковедам в лучшем случае не мешают выбиваться из сил в борьбе за нищенское существование и заболевать туберкулезом [818]. Я говорю – в лучшем случае, ибо приходится отмечать в этом направлении и сознательное противодействие. Я напомню хотя бы непреоборимую помеху пионеру русской ассириологии, М. В. Никольскому, в его желании вести занятия по изучению древнейших языков в Моск<овском> Университете, позорный отказ от покупки исключительной по своему значению шумерийской коллекции Блау, отказ от предложения французского правительства обследовать северную Персию одновременно с обследованием южной ее половины экспедицией де-Моргана, которому, как известно, удалось, наряду с целым рядом важнейших открытий, найти знаменитую юридическую стелу современника Авраама, вавилонского царя Хаммураби, библейского Амрафела, и т. д. Следует заметить, что это случаи далеко не единственные в своем роде. Следствием пассивности и отчасти враждебности явилось то, что собрания по древнему Востоку завезенные в Россию несколькими чудаками-меценатами и затем пожертвованные ими в государственные хранилища, в дальнейшем не пополнялись и, кое-как обогащая знания отдельных ученых и любителей, не вели к насаждению и развитию у нас настоящей строго методологической науки классического востоковедения» [819].
Коллекция П. Г. Устинова
Ярчайшим примером такой «пассивности и враждебности» является дело о покупке коллекции сиро-палестинских древностей Ближнего Востока Платона Устинова [820]. Учитывая, что в Отделе Древнего Востока ГМИИ им. А. С. Пушкина очень мало предметов из этого региона, можно сказать, что потеря этого собрания крайне негативно сказалась на формировании русских древневосточных коллекций.
Платон Григорьевич Устинов (1840–1918), владевший замечательным собранием восточных древностей, не был из тех коллекционеров, что прячет свои древние сокровища подальше от глаз посторонних людей. Напротив, он выставлял их на всеобщее обозрение в «выставочном зале» в своем помпезном доме в городе Яффо в Палестине, который назывался Hôtel du Parc, где Платон Григорьевич, окруженный разнообразными экзотическими растениями, а также попугаями и обезьянами, обитавшими прямо в саду, проживал с 1878 по 1913 г.
По словам самого П. Г. Устинова, его коллекция впервые заинтересовала Российское государство в начале 1900-х гг., когда с предложением о ее покупке к нему обратился российский вице-консул в Яффе Н. И. Стребулаев, но в тот момент сам коллекционер еще не собирался продавать ее кому-либо [821]. Осенью 1913 г. коллекционер вспомнил о предложении Н. И. Стребулаева, и написал ему письмо о готовности к продаже, но не получил ответа, и 6 (19) марта 1914 г. направил свое предложение Б. А. Тураеву как профессору Санкт-Петербургского университета [822], который в то же время был хранителем Музея изящных искусств при Московском университете.
Б. А. Тураев сразу обратился за советом по оценке потенциального приобретения к одному из наиболее известных русских коллекционеров восточных древностей В. С. Голенищеву. Ответ был дан в письме В. С. Голенищева Б. А. Тураеву 21 марта (3 апреля) 1914 г.: «Относительно коллекции Устинова, советую заглазно не приобретать ее, а потребовать, чтоб он ее выслал Вам на просмотр в Петербург или Москву. Я по опыту убедился, что, не повидав вещей, их со слов других никогда покупать не следует» [823].
Безусловно, из этого предупреждения не следует, что коллекция была не достойна приобретения, это всего лишь совет опытного коллекционера своему менее опытному в этом вопросе коллеге относительно проверки предметов перед покупкой. Трудно сказать, послушал ли Борис Александрович этого совета и затребовал ли выслать коллекцию для осмотра в Россию, однако Платон Григорьевич, первоначально ожидавший, что представители Музея изящных искусств сами приедут в Лондон для осмотра коллекции, как это делали до них сотрудники Лувра и Переднеазиатского музея в Берлине, ограничился отправкой в мае 1914 г., наряду с официальным прошением о покупке коллекции, ее описи, составленной сотрудником Британского музея Дж. Вордсвортом, и публикаций отдельных предметов коллекции в выпусках «Revue biblique» [824].
Судя по всему, еще в июне 1914 г. Министерство народного просвещения, которое уже было поставлено в известность о желании П. Г. Устинова продать коллекцию, запросило отзыв от Императорской академии наук, который был получен лишь 17 марта 1915 г. [825] Согласно отзыву, классические надписи не представляли особого интереса, а вот еврейские древности имели высокую археологическую ценность. Ученые высказали мнение, что сохранение данной части коллекции для пополнения собраний отечественных музеев крайне желательно. Оценку мог произвести Государственный Эрмитаж.
И действительно, в РГИА сохранились документы, датирующиеся 26 мая 1914 г. о том, что П. Г. Устинов подал прошение в Комиссию прошений на Высочайшее Имя подаваемых о покупке МИИ или каким-либо другим музеем его коллекции [826]. В свою очередь канцелярия ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА