— А я думала, вы уже работаете… Разве нет?..
— Нет, не работаю, — отвечала Лара. — С чего вы взяли?
— Я не знаю… А вы разве не с Юлей?
— С Юлей, с Юлей. А что?
— А-а-а… И что, не хватает?
Лара не понимала, какая деменция напала на бабку, и уже собиралась заканчивать разговор.
— Ну, если будет что-то, позвоните, пожалуйста, ладно? Прямо в звонок можете.
— Ой, я даже не знаю. Ну я спрошу… А что вы умеете?
— Все, что надо, то и умею.
Глаза бабки, и так увеличенные стеклами, распахнулись как ворота. Через секунду она скрылась за дверью, обитой дерматином. Донесся глухой щелчок.
Вздохнув, Лара спустилась за сигаретами и молоком в магазинчик в соседнем доме. «Городские все-таки ебанутые, — решила она, — а в старости становятся вон что, совсем их не поймешь».
Хотела покурить на улице, но настроение было не то. Как обычно слегка прихрамывая, поднялась обратно, на свой (почти свой) третий и хлопнула дверью с дерматиновой обивкой, как бабка пятнадцать минут назад. Все начинало раздражать. И непонятки с работой, и заканчивающиеся деньги, и неясность с тем, что вообще делать, как быть. И еще Юля ходила по квартире со своей снисходительной улыбкой, все будет хорошо, милая, просто подожди немного, а я на работу. Лара от злости пнула Юлины кроссы, прошла в кухню, включила чайник и закурила.
Только Сава ее поддерживал.
Только он старался ее убедить в том, что все действительно будет хорошо. Объяснял про деньги, говорил, что поспрашивает, может, у кого из коллег что есть. Но только не в самом кафе, в самом кафе ничего нет, нет-нет-нет-нет. Саве она не нужна была на работе, он и подпускать ее не хотел, как-то она пришла в кафе, и ему пришлось стоять и разговаривать с ней весь обеденный перерыв, все двадцать минут, прислонившись спиной к стене, чтобы Лара не увидела приклеенное на этой стене объявление о том, что нужны официантки. Официантки, конечно, — официантов было уже завались, а мерзкобородые заплывшие мужики за жопу хотят лапать сладеньких девочек, а не мальчиков, сладенькие мальчики — это вам через три квартала восточнее, в полуподвал, вход с торца. Это было не то же самое, что у Юли, скорее Сава просто Лару оберегал.
Грязь, хамство, многослойный, всюду налипший на кухне жир, постоянные «метнись по-быстренькому» и «за что я плачу, сколько ждать еще», мерзкие потные ручонки оголтелых мужиков, что заскакивали на обед, а потом еще раз, после смены, перед тем как пойти домой к ненавистным женам. Нет, Сава не хотел такой работы своей подруге, своей, неловко сказать, возлюбленной.
И вот да, она злилась и злилась на все вокруг, и только Сава ее успокаивал и даже иногда радовал недорогими подарками. Спросил у парней-официантов, у большого повара-дагестанца, у охранника, вечно на расслабоне, потому что после трех лет работы коллектором смотреть за ресторанным залом несложно, — что дарить? И те вываливали охапками советы про побрякушки, букеты, конфеты, сумки на вещевом рынке по улице ниже. Но дельные советы были в основном от Инги. За несколько недель, откладывая чаевые и что-то с зарплаты, он накопил на цветочные «Кензо», которые купил по дешевке, кстати, на том же вещевом рынке. Потом были тени, в коих, по мнению выросшей в деревне Лары, было бесполезно много оттенков. У выросшей в деревне Лары теней хватало своих, естественных, внутри, снаружи и вокруг.
Зачем ей духи и тени — она из дома-то выходила только в магазин, — Сава не задумывался. Еще он ей подарил томик Пастернака, и его она действительно нет-нет да открывала, то от скуки, то просто так (то есть тоже от скуки). И даже продралась через болотистые толщи «Доктора Живаго», хотя мало что поняла. Но Савины жесты она оценила.
И в какой-то вечер, во многом тоже от скуки, она не дала Саве заснуть после смены, развернула его и без слов, не спрашивая, стянула с него, потом и с себя трусы. Он не понял, что на нее нашло, но понимания от него не требовалось. Главное — что поняла она.
Она удивилась, что с ним, давним другом детства, чуть ли не родственником, спать не так противно, как с остальными.
И только ее мать снова, как обычно, все портила. Со стороны туалета до Лары доносились хрипы и бульканье. Это губы матери, которые Лара смыла пару недель назад (как до этого — глаза), выбирались из унитаза и ползли, ползли, приближались к ней, возмущаясь и проклиная.
Шлюха.
Я всегда говорила, что вырастешь шлюсской.
Будешь подстилкой.
Ляжешь под первого встречного.
И еще, и еще, и еще, и еще.
— Заткнись, — почти кончая, выкрикнула Лара гнилому материнскому рту и сбилась с ритма, лопатками ощущая подползающую сзади гниль.
— Я молчу, — шепнул Сава, но она этого не услышала.
Для нее все было по-другому. Не так, как говорила мать. Она не легла под него — она его взяла. И могла отказаться, уйти в любой момент. Или, к примеру, придушить его подушкой, как придушила мать. Она выбирала сама.
Когда кончила, губы матери отползли куда-то за стенку, за плинтус, убежали за микроволновку, отступили на время, чтобы потом вернуться, как герпес, с подкреплением, быстрее, выше, сильнее.
Сава, конечно, подозревал, что Ларина мать умерла не сама. Многие, в общем-то, подозревали, но последние, совсем уж невыносимые виражи ее деменции под конец распугали последних ее деревенских приятельниц, и им стало плевать. Так что на похоронах все горевали о женщине, которая на самом деле закончилась десять лет назад, тогда еще с ней можно было неплохо накатить вечерком и продолжить утречком. А для Лары она как мать никогда и не начиналась. И Сава это знал.
В свои тринадцать Лара снова поздно вернулась домой. От нее снова несло крепким табаком и пивом, она снова гуляла с мальчиками из деревни. А Василиса Прокопьевна знала, чем заканчиваются все эти мальчики, к чему приводят все эти похождения: к синякам размером с хорошую такую коровью лепешку, к покосившейся избушке, нежеланной беременности, ребенку-дряни, и все это вроде бы доходчиво объясняла дочери, так что ж та не поняла, дура свинорылая?
Лара была не уродина и в дворово-уличной компании легко и быстро стала своей — потому что не давала себя в обиду, но давала кому надо, причем так, что все понимали: это она так захотела. А в тринадцать поздно вернулась, и Василиса Прокопьевна имела что ей сказать. И сказала. И, даже не пустив в дом, врезала так, что Лара кувыркнулась на лестнице, выгнулась, налетев на вросшую в землю старую чугунную ванну, разродилась хрустом. Перелом костей таза, неудачное сращение, перекос, диспропорция ног — функциональное укорочение. Бессмысленные упражнения, унизительные вечные стельки, желтеющие от пота. С тех пор Лара стала хромать. И даже после снятия гипса и лечения долго не выходила из дома.
— Что разлеглась-то? Как свинья окосевшая лежишь, ни встать, ни помочь, — брюзжала мать, вечно пытаясь что-то найти в доме, который стала понемногу забывать, пока не слегла сама.
Сава приходил к Ларе, и только ему она сказала про ноги, про перекос и его причину.
Сава приходил к Ларе и много времени проводил у нее, у ее ног, гладил их, говорил подруге, что все прекрасно, что нечего ей переживать. Ванна так и стояла, и продавала потом участок Лара вместе с ней.
Япония появилась не сразу и не сама.
Это следует понимать — Япония появилась не сразу и не сама. Сначала была просто тянущаяся жизнь, потом — отпевание и похороны, на которых Лебедянскому было то холодно до одури — в потертом пиджачке-то на весеннем ветру, то жарко до ужаса — рядом с неугасающими свечами в церкви. А потом на кладбище — стоять, стоять, стоять. Все было странно: от внешнего церемониального контраста до отсутствия внутренних ощущений (которое, конечно, тоже ощущение — люди обречены что-то чувствовать постоянно).
На предшествующей службе людей было много. Настолько, что рыдающий рослый мальчонка оказался лишним на этом празднике смерти, мать вытащила его из церкви, закинула в тачку и заблокировала дверцы. Видимо, и без него людей хватало. На отпевании же Нины, которое шло следом, стояли три калеки. Лебедянский пожалел, что заказал отпевание в церкви, а не сразу на кладбище, потому что сразу на кладбище было бы дешевле и быстрее, и без этих дурацких свечей. А все жена соседа, шахматного алкоголика, настояла: «Не по-людски это, Сергей». Она варила яблочный компот. Лебедянский не отвечал. Жена соседа вытащила половник из кастрюли и ткнула им Лебедянского в плечо: «Серге-ей. Слышь? Надо, чтоб все правильно было. Ну, знаешь, по-христиански», — и дальше принялась мешать. По-христиански-то по-христиански, а скинуться всем вместе не предложила, припоминал Лебедянский. А на кладбище все равно ехать ведь, кто от кладбища-то избавит, одним отпеванием ограничиться, ироды, не дадут. Так и мучился Лебедянский, пока похороны не закончились. Кинув на могилу венок (тоже ни фига не дешевый), Лебедянский робко спросил у работников кладбища, закапывавших гроб: