Мама предупреждала меня:
— Ника, может, не следует торопиться со свадьбой? Поживите пока так.
Я возмущалась и стыдила её:
— Мулечка, ну что ты говоришь? Я, твоя дочь-отличница, заведу себе сожителя и буду непонятно кем? А что твои подруги скажут?
— Подруги у меня прогрессивные. Они понимают, что не надо пороть горячку, когда у невесты такое богатое приданое.
Но мои розовые очки демонстрировали мне настоящего принца, и никаких советов я слушать не хотела.
А принц-то оказался с гнильцой…
— Добрый день, девочки! — включает своё казановское обаяние на всю катушку Голубев.
Я не реагирую на его подкаты. Знаю как облупленного. Сейчас он распушит павлиньи перья и начнёт играть на публику, очаровывать мою соседку.
— Как вам здесь отдыхается? — продолжает источать веселье муж.
Нет. Не могу молчать. Внутри кипит гнев и нестерпимое желание выплеснуть злость на благоверного.
Разворачиваюсь, сажусь на кровати и выплёвываю в лицо супругу порцию ненависти:
— Голубев, ты совсем офонарел? Может, тоже хочешь «отдохнуть» в больничке? Или свою Лику сюда на отдых привози. Устала, наверное, бедненькая, кувыркаться с тобой в постели?
Валера брезгливо морщится. Он ненавидит, когда я из воспитанной, интеллигентной девушки превращаюсь в «базарную бабу».
Ну а что делать, дорогой? Моя бабушка, донская казачка, щедро поделилась горячей южной кровью и научила защищать себя, когда это необходимо. Опускаться до уровня врага и разговаривать на его языке.
«Вероника, тот, кто прёт на тебя с кулаками и не имеет совести, способен понимать только один язык — язык силы!». Эти золотые слова бабули я запомнила на всю жизнь.
Вот и сейчас увидела перед собой необременённого моральными терзаниями похотливого мужика. Эгоиста, который любит только себя, а на мои страдания ему абсолютно плевать.
— Ника, давай поговорим спокойно. Ты неправильно поняла то, что увидела. У меня ничего нет с Ликой. Это был дружеский обед, дружеский поцелуй. У Анжелики кое-какие проблемы, она была расстроена и попросила меня помочь…
— Голубев, заткнись, иначе я сейчас встану и расцарапаю тебе лицо. К моей выписке, чтобы духу твоего в квартире не было. Я позвоню отцу, он завтра сменит замки, — говорю так громко, что в палату заходит медсестра.
— Что за шум? Молодой человек, вы обещали только на пять минут зайти. Время истекло, вам пора.
Девушка стоит у открытой двери и ждёт, когда Голубев завершит визит.
— Да, да, уже иду, — торопится покинуть поле брани этот лжец и трус.
Валера ставит пакет рядом с тумбочкой, а букет укладывает мне в ноги. Я безжалостно пинаю цветы, и розы сваливаются на пол.
— Забери, они… воняют… — шиплю на мужа.
Он хватает букет и уходит не попрощавшись. Медсестра закрывает дверь в палату, а я без сил падаю на подушку. Душат слёзы, хочется рыдать в голос, но я не одна и еле себя сдерживаю.
Эта скотина даже не спросила про ребёнка. Не верю, что врач не сказал ему про мою беременность.
— Жёстко ты с ним, — доносится с соседней кровати. — А ты поплачь, поплачь, легче станет. И не жалей себя. Перекрестись, что легко отделалась. Сразу видно, что муж у тебя та ещё кобелина. Такие не меняются. А ты молодая, красивая, нормального себе найдёшь. Дети-то у вас есть?
— Не-ту, — вою уже не стесняясь, уткнувшись лицом в подушку.
— Это хорошо, что нету. Без ребёнка быстрее замуж возьмут.
«Нет уж, хватит! Больше никакого замужества! И никакой любви! Наелась, спасибо, сыта по горло!»
Реву белугой и думаю, что моя жизнь кончена…
И как разлюбить эту сволочь? Я же не смогу без него? Я же так привыкла к его шуткам, подтруниванию, горячему сексу и пошлым словам, сказанным на ушко в темноте…
И будут ли у меня после аборта дети — ещё неизвестно. А я всегда хотела двух или трёх, так как в семье выросла одна.
Но даже это стало не самой моей большой проблемой.
Оказывается, Голубев был не так прост, как мне казалось, и впереди меня ждала война…
Глава 2
Вечером ко мне приезжает мама. Я спускаюсь вниз, чтобы не устраивать в палате представление для Натальи. Соседка оказалась не в меру любопытной и разговорчивой.
Мы сидим с мамой на стульчиках, я держу её за руку. Мне пришлось встряхнуть себя и стать для мамы утешительницей. Она тихо плачет, вытирая слёзы салфеткой, и бесконечно повторяет:
— Как же так, Никулечка? Как же так?
Не знаю, что её больше подкосило: измена Валеры или выкидыш на раннем сроке беременности. Мама очень хотела внуков. У неё были сложные роды со мной, и врачи чётко дали понять папе — следующие роды маму убьют. Поэтому о втором ребёнке они даже не мечтали.
Была я — дочка, красавица и умница, мне и отдали всю любовь и ласку. Музыкальная школа, секция гимнастики, бальные танцы. И не скажу, что было сложно. Да, иногда занятия приходилось пропускать, но по итогу я со всем справлялась и всё мне нравилось. А родители восхищались дочерью и её успехами.
Учёба на юридическом факультете — мечта отца. Он всю жизнь проработал в органах правопорядка и мечтал видеть меня рядом.
Я не стала скрывать от родителей то, что произошло. Мы очень близки, и они не простили бы мне вранья.
Не сомневаюсь: папа обязательно поговорит с козлом Валерой по-мужски. Обломает ему рога и посоветует исчезнуть из моей жизни тихо и незаметно.
А мама… Мама поплачет и успокоится. Папа сумеет её утешить.
Через пару дней, получив положенную дозу антибиотиков, я покидаю больницу. Галина Михайловна, мой лечащий врач, напутствует:
— Вероника, никаких осложнений быть не должно. Через годик можно снова попробовать забеременеть.
Улыбаюсь ей через силу, а внутри как гвоздём по ржавому железу царапает предчувствие, что мамой я стану ещё нескоро.
А может, и никогда…
Вызываю такси и приезжаю домой. Подъезд нашего старинного дома наполнен исторической атмосферой. В пространстве витает дух времени, и каждая деталь может рассказать свою историю.
Например, широкие и низкие ступеньки лестницы. Наверняка по ним ходили знаменитые поэты и писатели, купцы, чиновники, артисты.
Пол выложен тёмными плитами. Стены украшены мрамором. Высокие потолки с лепниной придают зданию особое величие.
Моя квартира находится на втором этаже. Маме не раз предлагали её продать, но она не может расстаться с домом, в котором родились и выросли несколько поколений нашего рода.
Открываю дверь, и меня поглощает пахнущая одиночеством тишина. В прихожей больше нет вещей Голубева.
Включаю свет, сбрасываю сапоги и прохожусь по комнатам,