— В усадьбу Волковых отвезете? — спросила она кучера.
— Вас отвезу, сударыня, — ответил кучер и, окидывая горбуна недобрым взглядом, спросил: — А этот с вами?
— Да. Это мой слуга.
— Нет, его не посажу, уж извиняйте. Он мне всю коляску испачкает. Грязный словно чертяка.
— Вы поезжайте, госпожа, я так доковыляю, — заявил Могута.
— Еще чего, у тебя больная нога, — произнесла Вера и снова обратилась к извозчику: — А если мой слуга сядет на пол коляски, так можно?
— Э-э-э… — протянул кучер. — Ладно, пусть на пол садится, так уж и быть. Только руками пусть ничего не трогает!
— Хорошо, — закивала Вера и быстро забралась в открытую коляску за спину кучера. — Только, пожалуйста, проедем через лавку аптекаря.
— Как прикажете. Полушку с вас возьму за все.
Могута так же взобрался в открытую карету и присел на пол у ног Веры.
Когда экипаж тронулся, и они уже отъехали от набережной, Вера чуть наклонилась к горбуну, притронулась к его плечу.
— Ты не в обиде на меня, Могута? — спросила она тихо.
Горбун в тот момент что-то сосредоточено разглядывал на улице и обернулся на ее голос.
— Чего мне обижаться-то на вас?
— Как же, посадила тебя на пол.
— И что? — спросил он, не понимая ее беспокойства. — Да я с таким ветерком, как богач, в жизнь не ездил, госпожа! Благодарствую вам, прокатили!
Он говорил так искренне и по-доброму, что Вера осознала, что он даже не понимает, что это унизительно, так ехать. Но, может, этот человек с детства не видел хорошего отношения к себе, потому радовался такому?
Единственное, чего боялась Вера, пока извозчик вез их в сторону усадьбы, что Могута не сможет войти в дом. Ведь она уже знала, что плохим людям воздух дома был во вред и они не могли там находиться. Но Могута, несмотря на свой безобразный внешний вид, казался ей добрым и хорошим. Ну не мог плохой человек вступиться за них с Мирой на рынке, не побоявшись наказания, а потом молча пойти в тюрьму.
Опасения Веры оказались напрасными, и горбун спокойно вошел в дом. На вопрос молодой женщины, как ему дышится, ответил, довольно сверкая маленькими глазами:
— Чудесно дышится, боярышня. Прямо вольготно. Теперь же буду жить в таком красивом доме.
Глядя на его детскую радость, Вера лишь улыбнулась. В этот момент к ним выбежали Ладомира и Боян и каждый затараторил свое:
— Няня Вера, я должна вам показать что-то на чердаке! — выпалила Мира.
— А я тоже хочу вам рассказать что-то! Это очень важно! — заверещал Боян.
— Так, ребятки, погодите, — сказала Вера. — Это господин Могута, он будет служить у нас. Видите, он ранен? Сначала я промою его раны, а потом обязательно посмотрю, что там у вас стряслось.
— Хорошо, няня. Давайте корзину, — предложила девочка.
— Спасибо, милая. На кухню отнеси, это лекарства. Я сейчас быстро переоденусь и приду. Могута, ты тоже в кухню ступай.
— Слушаюсь, госпожа.
Когда Вера появилась в кухне, то просто охнула. На полу стояли десяток больших тазов и корыт, которые были полностью завалены свежей рыбой. Она совсем забыла, что купила рыбу у торговца. Предстояло решить еще и эту проблему. Двести больших рыбин точно не съесть им за два дня.
— Тот мужчина с рынка, что привел меня, всю ее переложил. Я ему подала куда, — объяснила девочка. — Что мы будем с ней делать, няня Вера?
— Ты умница, Мира, — кивнула молодая женщина, рассматривая все разнообразие рыб, водившихся в Волге и сейчас лежащих в корытах у ее ног. — Надо ее как-то посолить или пожарить впрок. Только все равно останется.
Она покачала головой. И обернулась к мальчику, который стоял тут же.
— Просьба у меня к тебя, Боян. Сбегай на рынок, купи треть пуда соли. Копейки в шкатулке у меня в спальне возьми. А мы пока с Мирой мыть ее начнем да чистить.
— Хорошо, госпожа Вера, — закивал мальчик и быстро унесся с кухни.
— Мира, работницы еще не ушли? — спросила Вера девочку.
— Нет, няня. Они сейчас последние окна и спальни домывают.
— Прекрасно. Попроси их прийти сюда, помочь нам с рыбой. Я пока обработаю раны Могуты.
Вера быстро выложила из корзины лекарства на стол, там, где на лавке сидел горбун. Намочила марлю и начала вытирать от крови его лицо.
— Сколько добра, — задумчиво произнес горбун, сидя не шевелясь на лавке и подставляя свое лицо под умелые руки Веры. — Зачем же вам столько?
— Пришлось купить весь сегодняшний улов у этого вредного торговца. Иначе бы он не пошел со мной в тюрьму, чтобы тебя освободить.
— А-а-а, ясненько, — закивал горбун. — Могу подсобить вам с рыбой, боярышня.
— Неужели? — спросила его Вера, заканчивая обрабатывать его бровь обеззараживающей настойкой, купленной в аптекарской лавке. И уже велела: — Встань с лавки, пожалуйста, и штанину задери, я ногу посмотрю.
Горбун послушно встал и сделал, что велено. Он внимательно осматривал корыта со свежей рыбой.
— Селедку и леща засолить можно, — предложил Могута. — В погребе месяц точно пролежит. Щук да окуня завялить вполне подойдет. Я сам сделаю, если позволите. Это нетрудно, на веревку и на солнце, только соли надо. Они вяленые до трех месяцев не попортятся. А вот сома и судака я бы закоптил. Если до завтра в погребе полежат, то, наверное, смогу коптильню смастерить.
— Как вы все умно придумал, — закивала Вера довольно, обмывая его окровавленное колено. Рана действительно была неглубокой, как он и сказал, просто содрана сильно кожа. — Если поможешь мне с рыбой, я очень благодарна тебе буду, Могута.
— Только всю рыбу помыть нужно и почистить.
— Да, мы все сделаем. Работницы и Мира мне помогут. Тогда вот этих карпов я пожарю побольше и суп сварю, — указала Вера на пузатых жирненьких рыб, лежащих в ближайшем тазу.
— Это сазаны по-нашему, — закивал Могута. И указал рукой на соседнее корыто. — Ершей этих тоже лучше зажарить в печи. А если много, то остатки я тоже завялю на солнышке. Ничего не пропадет, не бойтесь, госпожа.
— Спасибо за совет, — улыбнулась ему Вера, уже закончив обрабатывать ногу горбуна и перебинтовывая. — Ты хорошо в рыбе разбираешься.
— Я ж на Волге с детства. Рыбой-то питаюсь постоянно, — оскалился он. — Так рыбу всю и сбережем. И еда будет.
— Вроде все обработала, — сказала она и поднялась на ноги, убирая все настойки и чистые бинты в шкаф. — Сейчас уху поставлю готовиться. Пообедаем, и за работу. Ты бы пока отдохнул, Могута.
— Чего отдыхать-то мне,