Например, Гвидо да Монтефельтро горит в месте, где находятся коварные советники. Он не кричит, как другие, но жадно спрашивает о своей родине:
Скажи: в Романье – мир или война?
dimmi se Romagnuoli han pace o guerra.
Другие желают, чтобы о них помнили живые, и заклинают об этом. Один из самых волнующих эпизодов «Чистилища» – эпизод с Пиа де Толемеи.
“ricorditi di me, che son la Pia;
Siena mi fé, disfecemi Maremma:
То вспомни также обо мне, о Пии!
Я в Сьене жизнь, в Маремме смерть нашла».
Или же, опять-таки в «Чистилище», где проходят очищение сладострастные за грех гермафродитизма («Чистилище», 26, 82), эпизод с Арнальдом Даниелем,
fu miglior fabbro del parlar materno,
«Получше был ковач родного слова»,
как назвал его Гвидо Гвиницелли.
Это место я люблю особенно и уже упоминал о нем. Оно указывает столь сильную связь между двумя поэтами, что Данте даже представляет его мертвым, чтобы говорить на его собственном языке – на провансальском. И еще указывает на столько большую любовь Данте к поэтическому языку, кому бы этот язык ни принадлежал:
Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan…
Здесь плачет и поет, огнем одет,
Арнольд, который видит в прошлом тьму,
Так начинает он свою речь, напоминая мне о противопоставлении с живым влюбленным Арно: [12]
Ieu sui Arnautz qu’ amas l’ aura.
«Я тот Арно, который собирает дыханье воздуха»,
и завершает:
Ara vos prec, per aquella valor
que vos guida al som de l’escalina,
sovenha vos a temps de ma dolor!”
Poi s’ascose nel foco che li affina.
«Он просит вас, затем что одному
Вам невозбранно горная вершина,
Не забывать, как тягостно ему!»
И скрылся там, где скверну жжет пучина.
Здесь можно еще заметить, что души в «Чистилище» отправляются добровольно в очищающий их огонь. Они добровольно принимают мучения168. И вообще, исходя из этой встречи, преклонение, которое выказывает Данте перед своими предшественниками (не следует забывать, что в его годы поэзия не была личным, легко улетучивающимся искусством) было мастерством. Гвидо Гвиницелли он называет «отцом». Если не ошибаюсь, среди своих учителей он отличает таким же образом только Вергилия. Вспомним также обращенные к Вергилию восхитительные стихи поэта Стация, который припадает к его ногам, чтобы поцеловать их. Вергилий останавливает его:
Frate,
non far, ché tu se’ ombra e ombra vedi”].
«Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат».
Тот поднимается и говорит:
«Or puoi la quantitate
comprender de l’amor ch’a te mi scalda,
quand’io dismento nostra vanitate,
trattando l’ombre come cosa salda”.
«Смотри, как знойно, – молвил тот, вставая, -
Моя любовь меня к тебе влекла,
Когда, ничтожность нашу забывая,
Я тени принимаю за тела».
Эти чувства, думаю, не оставят равнодушными тех, кого огорчало грубое поведение, которое мы наблюдаем на нынешнем художественном рынке. Я привожу их здесь в качестве примеров, как было сказано, присутствия земной жизни в «нижнем мире».
Другой персонаж в «Чистилище» говорит:
caddi, e rimase la mia carne sola.
плоть земная
Осталась там, где я к земле поник.
И многие другие персонажи говорят о конце своей жизни, причем иногда, когда души уже терпят мучения в аду, дьявол все еще владеет их телами на земле (ср. Ад, 33, 121). Я хочу сказать, что в Комедии, наряду со столь напряженным выражением жизни, смерть всегда присутствует либо названная конкретно, либо подразумеваемая. Смерть сгущает жизнь, как жизнь истолковывает состояние в аду.
И этот диалог является, в сущности, нашей жизнью. Таким образом, видение, которое представляет нам Данте, настолько «вскормленным» визуальными, слуховыми и прочими телесными ощущениями, становится выражением Второго Пришествия, некоего воскресения намного более земного, чем внемирского. Это, естественно, начинается с трудно объяснимого христианского догмата о нетленности мертвых (Первое послание к Коринфянам, 15, 52 слл.), однако человек, написавший такие стихи, как
Come la carne glorïosa e santa
fia rivestita,
Когда святое в новой славе тело
Нас облечет …
думаю, не мог написать их только потому, что верил в некий догмат, но потому что чувствовал благодать человеческих тел со всей силой своего тела и души.
Во время написания этого исследования, я увидел труд Эриха Ауэрбаха, который показался мне достойным внимания. Он замечает: «И благодаря этому непосредственному участию в делах человеческих, этому восхищенному к ним вниманию, неразрушимая вечность целокупного человека, исторического и индивидуального в своем существовании, обращается против того самого божественного миропорядка, на котором основана сама идея неразрушимости; вечность человека подчиняет себе миропорядок и затмевает его; образом человеческим застилается образ Божий» [13].
Я привел эту цитату, потому что она содержит свидетельство о том, что связь Данте с человеком настолько сильная и выражается настолько интенсивно, что выходит за философские и богословские рамки его времени: она выходит даже за рамки христианского закона. Полезно помнить это, поскольку существуют и случаи ревнителей поэта, которые при исследовании Комедии видят в большей степени не Данте, а, например, Фому Аквинского [14]. Это более связано с философией или богословием, чем с поэзией. Думаю, было бы ошибкой впадать в