— Демоны, ангелы — те же люди, попавшие в разные места за своё мировоззрение, свой характер! Но они — не абсолют. Они — не венец идеального суждения. Они МОГУТ ошибаться! А я… могу исправить демона, даровав тому прощение. Это в моей власти. И в моей силе.
— Но… кто дал вам эту власть, господин Кайзер?..
И над головой вспыхивает нимб. Третий глаз открывается, шугая всех, кто брал взятку, предавал или лгал, и впечатляя тех, кто зла не делал!
Мой голос меняется. Становится гудящим, сильным… императорским.
— Я и есть Судья и Палач. Я, в том числе — Апостол Справедливости. Прямое продолжение Добродетели.
Я обвожу каждого взглядом, убеждаюсь, что все это видят…
И взмахом головы срываю к чертям этот нимб!
— Но в первую очередь… я — человек. И в мире, где могут спуститься Ангелы, где могут подняться Демоны, я — ВСЕГДА буду стоять на стороне людей. Вы спрашивали, ради кого я силён? Я ответил — ради родных. Но родны мне ВСЕ люди! — я сжимаю кулак, — И я не позволю созданиям из ДРУГИХ миров вредить НАШЕМУ. Я не позволю пренебрегать НАШИМИ правами! Сделать из нашего дома поле битвы⁈ Да ещё что⁈ Знаете, почему меня послушались, Джон Браун?
— … — он молчал затаив дыхание.
— Потому что я владею силой и готов стоять за человечество и Землю до последнего.
Репортёры переглядывались. И даже Баал с Аурой, будучи не в курсе, о чём я буду говорить, тоже обменялись взглядами.
— Меня слушают. И мы договорились, — понижаю тон голоса, — Раз уж по Иггдрасилю теперь можно перемещаться, и место конфликта — гора Олимп, то так тому и быть. С завтрашнего дня Олимп станет реабилитационным центром для демонов! — и вновь повышаю, смотря в камеру, — Демоны — те же люди. Люди могут ошибаться. А я искренне верю, что нужно давать второй шанс. Мы… попытаемся его дать.
И взмахиваю ещё раз. Так же эфир, так же бурлящий водоворот чернил, но на сей раз призываемое существо было иным. Сильно иным, пусть и стой же сутью.
Явившись из пламени Феникса в образе голубя, он начал хрустеть, трансформируясь в высокого воина. Его тяжёлые, ангельски красивые крылья сложились за спиной, а кожу покрыла броня, пока в руке формировалась тяжёлая глефа.
— Это Архангел Михаил. Думаю… некоторым знаком. Он, и все позади меня, кроме Вильгельма, будут моим представителями и кураторами в демонической исправительной программе. Олимп же станет лагерем и опорным пунктом, буферной зоной для Небес и Бездны. — обвожу я их рукой, затем снова смотрю в камеры, говоря всему миру, — Земля больше не будет полигоном битвы двух измерений. С нами БУДУТ считаться. Это я вам точно гарантирую.
* * *
В то же время. Дворец Князева.
Шок Отца не уходил с момента, как его проглотил Зверь. Ещё бы — кто не шокируется от такого зрелища? Да кого там «зрелища» — от этих ощущений!
Но шоком было и его очищение от контракта, что считалось невозможным.
Шоком было и это чудо техники, называемое телевизор! И с шоком он сейчас смотрел на происходящее в другой стране, на другом конце света.
— «Демоны — те же люди. Люди могут ошибаться. А я искренне верю, что нужно давать второй шанс. Мы… попытаемся его дать», — говорил Зверь свою речь.
— Понятно… — пробормотал длинноволосый худой брюнет, — Так вот что он затеял.
Апофеоз… сложная штука. Отец жил во времена, когда его только составляли, но в другой стране. Да, собственно, Отец и был одним из козырей в этой войне за божественность — его же заставляли делать философский камень ровно для того же, для чего и составляли Апофеоз — путь к божественности.
И забавно, что ни у кого ничего не вышло… потому что всех сожрал Зверь, ха-ха!
Ровно тот, кто сейчас и меняет тело силой чистой биологии, и меняет тело путём веры людей.
Вряд ли «тот» Зверь на это рассчитывал, когда вычищал богов, но для Отца это иронично и забавно, что главный противник божественности будет же и главным её представителем.
— Поистине иронично, — не сдерживает он улыбки.
Дверь в его комнату отворяется. Тяжёлая, стальная двойная дверь! Да, пусть Отец уже и под новым контрактом, да и в целом искренне воевать не желает, но он всё ещё пленник Князева и Кайзера, и ему ещё предстоит доказать свою дружелюбность. Так что и условия пока что были не самые свободные — почти что камера.
С грохотом, едва помещаясь в дверной проём, в комнату заходит Храмовник в тяжёлых доспехах. Он что-то держал в руках. Аккуратно, словно бутон ранимого цветочка!
Между ним и Отцом был деревянный стол, и оба одновременно к нему переместились.
Алхимик вопросительно смотрит на гостя, не понимая, что это значит. Разве ему не должны были привести… точнее, познакомить лично с…
— Вот, — говорит храмовник через шлем, и ставит на стол крыску.
Маленькую, обычную крыску с белой шерсткой и красными глазками! В ладонях храмовника она и правда была словно маленький цветочный бутон! Как…
Как маленькая милая хризантемка в маленьком белом халатике.
«Это… кто?..»
— Это… это я вам писала-писала… — пропищала малютка, нервно теребя лапки и отводя взгляд, — Здравствуйте… я… меня… меня зовут-зовут Фасолька. Это со мной вы менялись-менялись письмами.
Отец не ответил. Храмовник покинул их почти сразу, оставив наедине, но даже так… Отец просто не знал что ответить.
Он молчал.
И Фасолька, так ждавшая этой встречи со своим кумиром… поняла это по-своему.
— Мой облик… вам противен, да?.. Как и всем вокруг… — пропищала малышка, — Простите. Не хотела вас… расстроить… — голос утихал, и она медленно разворачивалась под молчаливым взглядом Отца, — Тогда я…
— Стой! — и мужчина дёрнулся.
Крыска дёрнулась следом, ведь уже решила, что это конец.
Она поворачивается обратно. Отец протягивал руку, будто хотел её остановить, если та не остановиться сама.
— Прости за моё молчание. Я просто… в шоке. Как начал, так и не перестаю в нём находиться. Я… я просто не ожидал… совершенно не ожидал увидеть…
— Крысу?.., — пропищала Фасолька, будучи, так-то, физически старше алхимика.
И Отец снова на миг застыл. Он судорожно подбирал слова, понимая, что перед ним маленькое и ранимое создание, его коллега, и просто разумная девушка!
— Мне… нравятся крысы, — тихо произносит он, — Я ведь учёный.
Фасолька замирает.
— А если твой облик не нравится ТЕБЕ… то… ну что-ж… вместе мы эту проблему решим, — и Отец вновь улыбается, второй раз за день, и пятый за столетие.
Шок