В знакомой мне реальности Сергея Михайловича эту проблему решили строительством новой мощной ГЭС, которая сначала называлась Сталинградской, а потом стала Волжской. Грандиозное сооружение, перегородившее великую русскую реку. Миллионы кубометров бетона, тысячи тонн арматуры, годы труда сотен тысяч людей и больше десяти непосредственного строительства. Но мне этот вариант не очень нравится. Слишком долго, слишком дорого, слишком много ресурсов требуется.
Я лично считаю, что лучше построить одну мощную тепловую станцию или даже две-три с такой же суммарной мощностью. Тепловые станции строятся быстрее, требуют меньших первоначальных вложений и могут вводиться в эксплуатацию поэтапно. Конечно, у них есть свои недостатки: потребность в топливе, выбросы в атмосферу, износ оборудования. Но сейчас, в условиях войны и послевоенной разрухи, эти недостатки перевешиваются преимуществами.
Я прекрасно знаю и понимаю все плюсы ГЭС в долгосрочной перспективе, лет через тридцать. Дармовая энергия падающей воды, минимальные эксплуатационные расходы, долговечность сооружений. Но главный минус сейчас — это время и фактическое отсутствие ресурсов, в первую очередь материальных. Бетон, арматура, турбины требуют огромных вложений. Нужны специалисты, техника, строительные материалы. А страна воюет, и на счету каждый рубль. Каждый мешок цемента, каждый килограмм стали нужны для победы и еще долго после Победы ситуация будет такой же.
Поэтому я считаю, что нужно подумать о модернизации СталГРЭС и строительстве как минимум еще одной мощной тепловой электростанции. Это реалистичный план, который можно реализовать в обозримые сроки и с имеющимися ресурсами.
Руководства СталГРЭС на месте не оказалось. Директор и главный инженер находились в Москве, как раз по вопросу восстановления и расширения станции. Согласовывали поставки оборудования, выбивали фонды, решали кадровые вопросы. Обычная рутина советского хозяйственника, без которой не сдвинется с места ни одно дело.
Но на станции меня встретил заместитель главного инженера, сорокалетний Петр Иванович Карпухин. Это был один из тех героев, кто обеспечивал работу станции под огнем врага, а теперь руководил ее восстановлением. Я много раз слышал о его героизме: говорили, что во время боев он не покидал станцию ни на час, лично устранял повреждения под обстрелом, организовывал работу в условиях, когда немецкие снаряды рвались в ста метрах от котельной.
Карпухин был крепким мужчиной среднего роста с внимательными серыми глазами и короткой стрижкой, в которой уже серебрилась ранняя седина. На его загорелом обветренном лице читалась усталость последних месяцев, глубокие морщины залегли у рта и на лбу, но взгляд оставался живым, цепким, внимательным. Он был одет в потертый, но чистый рабочий костюм, на ногах крепкие кирзовые сапоги. Руки у него были большие, рабочие, с въевшейся в кожу машинной копотью.
Он встретил меня у проходной, крепко пожал руку и сразу же повел по территории станции, показывая и повреждения, и то, что уже удалось восстановить. Говорил он быстро, по-деловому, но чувствовалось, что за каждым его словом стоит глубокое знание предмета.
— Вот здесь, Георгий Васильевич, был прямой удар, — показывал он на заделанную пробоину в стене котельной. — Снаряд пробил стену, но, слава богу, не взорвался. Сапёры потом сутки его обезвреживали, а мы всё это время работали рядом. А вот тут, — он указал на новенькую кирпичную кладку, — была дыра в три метра. Двоих наших ребят засыпало, но их откопали живыми.
Мы прошли мимо машинного зала, заглянули в котельную, осмотрели угольный склад и мазутохранилище. Везде кипела работа, везде чувствовалось напряжение, связанное с восстановительными работами.
Он подробно рассказал мне о положении дел на станции, о том, какое оборудование удалось восстановить, а какое требует замены, о нехватке специалистов и запчастей, о трудностях с топливом. И в самом конце, когда мы вернулись в его кабинет, небольшую комнату с окнами, выходящими на котельную, он добавил:
— Я, товарищ Хабаров, считаю, что сейчас самый подходящий момент для реконструкции станции с её радикальной модернизацией. Городу очень скоро потребуются дополнительные электрические мощности, а у нас совершенно нет резервов. Мы работаем на пределе возможностей.
На столе перед ним лежали чертежи и технические справочники, стопки отчётов и докладных записок. На стене висела большая схема станции с пометками красным и синим карандашом. В углу стоял несгораемый шкаф, на подоконнике примостился чайник с облупившейся эмалью.
«На ловца и зверь бежит», — с удовлетворением подумал я, усаживаясь на предложенный стул. Стул был жёсткий, канцелярский, со спинкой, обитой потертым дерматином. Карпухин сел напротив, по другую сторону стола, и выжидающе посмотрел на меня.
— Это, Пётр Иванович, общие слова, — сказал я, внимательно глядя на него. — Любой руководитель скажет вам, что нужна модернизация. Любой инженер подтвердит, что новое оборудование лучше старого. Но я хочу понять суть вашего предложения. Объясните мне подробно, на пальцах, что именно вы имеете в виду.
Карпухин кивнул, словно ждал этого вопроса, и пододвинул ко мне один из чертежей. Это была принципиальная схема электростанции с многочисленными пометками и расчетами на полях.
— Всё очень просто, Георгий Васильевич, — начал он, водя пальцем по схеме. — Мы восстанавливаем повреждённое оборудование, и оно, сами понимаете, неизбежно будет работать хуже, чем до войны. Ему и так почти пятнадцать лет, оно проектировалось и строилось ещё в конце двадцатых годов по тогдашним нормам и стандартам. А тут ещё и повреждения во время обстрелов. Котлы латаны-перелатаны, на некоторых живого места нет. Турбины требуют постоянного внимания, вибрируют, нагреваются. Мы их чиним, но это борьба с неизбежным.
Он говорил увлечённо, и я видел, что эта тема для него не просто служебная обязанность, а нечто большее. Возможно, дело всей его жизни.
— Вопрос замены этого оборудования — это лишь вопрос времени, — продолжил он. — Через год, два, может, три нам все равно придется менять и котлы, и турбины. Так почему бы не сделать это сейчас, в рамках реконструкции, пока все равно приходится все разбирать и собирать?
— Тут не поспоришь, — согласился я, рассматривая схему. Логика его рассуждений была безупречной. Действительно, если оборудование все равно придется менять, зачем тратить силы и средства на восстановление того, что морально устарело?
— Я лично считаю, что нужно не просто заменить оборудование, а поставить более совершенное с технической точки зрения, — продолжил Карпухин, оживившись еще больше. Его глаза заблестели, и он подался вперед, словно хотел убедить меня силой своей убежденности. — Не латать дыры, а сделать качественный рывок вперед. Использовать последние достижения науки и техники. Построить станцию будущего.
— Ну, тут я не думаю, что кто-то с вами спорит, — заметил я. — Все хотят чего-то нового и