Дубликат Золотой Звезды мне изготовили, и я официально получил его. С конца мая, после ненавязчивого совета Алексея Семёновича, я стал почти всегда носить ее вместе с орденскими планками.
С Андреем дело обстояло иначе. У него тоже была государственная награда, но я видел, как некоторых буквально начинало трясти, когда этот «мальчишка», по их мнению, брал на себя ответственность и начинал руководить. Он, конечно, молодец. Несмотря ни на что, он продолжал делать свое дело, но заметно, как иногда ему это давалось очень непросто. В такие моменты его выдавали сжатые губы и слишком прямая спина.
Поэтому я всегда поддерживал Андрея. Если же он оказывался не прав или принимал решение, которое, на мой взгляд, требовало корректировки, все замечания и обсуждения происходили только наедине, тет-а-тет. Виктор Семёнович придерживался точно такой же политики. Наша совместная поддержка очень способствовала росту авторитета Андрея в глазах окружающих.
Непосредственно в тресте и в нашем панельном деле Андрею не нужно было бороться за место под солнцем. Мои первые коллеги по строительному отделу хорошо знали и помнили его вклад в первоначальную разработку панельного проекта. Для них он был не просто молодым человеком, а одним из создателей общего дела.
Помимо деловых качеств Андрея, для меня огромное значение имели и наши личные взаимоотношения. Я видел и чувствовал его личную преданность товарищу Хабарову. Огромный жизненный и профессиональный опыт заслуженного строителя России, унаследованный мною в результате попадания, говорит, что вот именно так и формируется круг тех, кого называют командой какого-либо руководителя. Преданность, подкрепленная делом, вот основа настоящей команды.
В моей команде, которая сейчас формировалась в Сталинграде, Андрей Белов вместе с Анной Николаевной занимали две первые позиции. Я мог положиться на них в самом главном.
Утром, уезжая из партийного дома после разговора с Виктором Семёновичем, я размышлял над тем, как мне правильно поступить. Стоило ли объехать все предприятия и организации города, чтобы лишний раз показаться людям? Или, не теряя драгоценного времени, с головой погрузиться в стратегическое планирование и разработку путей ускоренного развития Сталинграда? Второй вариант казался мне более продуктивным.
В любом случае, начинать объезд я решил со СталГРЭС. Но когда приехал туда и увидел знакомую обстановку, то принял окончательное решение: заниматься вторым. В Сталинграде меня, без сомнения, знали все, начиная от первоклашек. Каждый ребенок на улице мог указать на мою машину. И объезд города в такой ситуации превращался в пустую трату времени, в еще одну демонстрацию моей персоны, а не в рабочее мероприятие.
После беседы с Карпухиным я окончательно убедился, что поступил правильно. Если мы всерьез намеревались заняться разработкой газовых турбин, то каждая минута действительно была на счету. Нужные специалисты не валялись на дороге, и нашего первого кандидата могли в любой момент озадачить другими, не менее важными проблемами в Москве или где-то еще.
В этой связи скорейшее завершение строительства главного корпуса политехнического института приобретало огромное значение. Сейчас, когда еще шла война, да и после ее окончания, далеко не сразу можно было рассчитывать на оперативное одобрение и, что самое главное, на реальную помощь из центра. Москва была далеко, у нее хватало своих забот. Так что начинать любое серьезное дело приходилось, полагаясь исключительно на свои силы. Во всех отношениях: и в кадровых, и в вопросах наличия инженерной и научной базы.
Это касалось политеха. А вот с медицинским институтом все обстояло еще интереснее и сложнее.
Я долго размышлял над тем, существовал ли реальный шанс как-то вмешаться в ход послевоенной истории страны и изменить его. Можно ли было помешать ей скатиться в тот кошмар чисток и кровавой борьбы за власть, который начался в конце сороковых? В то время, когда соратники больного Вождя сошлись не на жизнь, а на смерть в схватке за власть.
Анализируя события, известные Сергею Михайловичу из его моего прошлого, я пришел к выводу, что одним из главных событий, запустивших тот ужасный механизм, стало пресловутое «дело врачей». А старт этому делу, если моя память не изменяла, дала смерть товарища Щербакова 10 мая 1945 года.
У меня пока не было идей, как именно вмешаться в эту ситуацию. Но я понимал одно: мне однозначно понадобятся врачи, которым я смогу доверять безоговорочно, и которые будут доверять мне. Взаимное доверие в таком деле основа всего. И эти врачи должны быть сталинградцами, своими, проверенными людьми. Именно поэтому я и поехал тогда смотреть строительство медицинского института и политеха. Нужно было закладывать фундамент не только зданий, но и будущих отношений.
Мы уже почти миновали территорию завода «Красный Октябрь», когда мне неожиданно в голову пришла интересная мысль. Я даже подался вперед на сиденье от внезапного озарения.
— Виктор Семёнович, — тут же предложил я, — нам обязательно нужно заехать к Кошелеву!
Виктор Семёнович удивленно поднял бровь и посмотрел на меня.
— Что так вдруг? С чего такая срочность?
— Мне вот какая мысль пришла, — я возбужденно заговорил, жестикулируя. — Насколько я знаю, наибольших успехов в создании авиационных турбин добились немцы. Когда их прищучили под Сталинградом, Гитлер заставлял своих летчиков летать к окруженным любой ценой, чего бы это ни стоило. А вдруг среди сбитых немецких самолетов, которые сейчас со всего юга тащат к нам на завод к Кошелеву, окажется какой-нибудь экспериментальный образец? Ну, например, с турбореактивным двигателем?
Виктор Семёнович на мгновение задумался, постучал пальцами по поручню сиденья, а затем согласно кивнул.
— А что, вполне здравая мысль. Тем более, как говорится, попытка не пытка. Поехали.
Дмитрий Петрович Кошелев словно ожидал нашего визита. Он встретил нас прямо у входа на территорию, у самых ворот. Увидев нас, выходящих из машины, он вместо обычного «здрасте», вдруг выпалил:
— Честно говоря, товарищи партийные руководители, мне даже страшно спрашивать о цели вашего визита. У меня аж душа в пятки ушла.
Виктор Семёнович такого перла от Кошелева явно не ожидал, и услышав такое от неожиданности остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Он несколько секунд молча смотрел на Кошелева, а затем, неожиданно для нас, улыбнулся и парировал:
— Вы, Дмитрий Петрович, в случае отрицательного ответа на наш вопрос получите выговор с занесением в личное дело. Так