Воронин замолчал, достал папиросу, прикурил и продолжил:
— Она полтора года была в партизанском отряде и молчала, наверное, потому что боялась за отца. Сын все время был с ней, ему уже десять, и он тоже молчал как партизан. В отряде она командовала группой подрывников. Объяснила всем, что ее муж был сапером, поэтому она разбирается в взрывчатке.
— Да, — тихо кивнул Виктор Семёнович, не поднимая глаз. — Зять мой, в финскую кампанию воевал в саперном батальоне. Там и погиб. Лена после него и осталась одна с Витей.
— Последний раз в ее группе был тот капитан Кошевой, — сказал Воронин. — Задание они выполнили, мост взорвали, но отходить пришлось с боем. Немцы их плотно окружили. Елена Викторовна прикрывала отход группы и была тяжело ранена. Тут она и сказала Кошевому, что она дочь товарища Андреева. Спасти ее, к сожалению, не смогли, — закончил Александр Иванович, опуская голову.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Было слышно, как тикают настенные часы. Виктор Семёнович поднял голову и заговорил, глядя куда-то сквозь нас:
— Ксения Андреевна всегда говорила, что Лена с Витей живы и что они найдутся. Все три года твердила. А я уже перестал верить, особенно когда узнал, что их в Германию отправили. Думал, все, конец. — он сглотнул комок в горле. — А женское сердце, видите, мужики, не обмануло. Спасибо тебе, Александр Иванович, за подробный рассказ. В телефонограмме таких деталей не было.
Комиссар Воронин посидел еще немного, потом встал, молча пожал руку Виктору Семёновичу и вышел. Я видел, что Виктору Семёновичу сейчас невыносимо оставаться одному, и предложил:
— Виктор Семёнович, поехали к нам. Посидим, поговорим. Маша с Верой Александровной будут рады. Не нужно быть сейчас одному.
Он согласно кивнул, и мы вышли. Всю дорогу до нашего дома он молчал, сосредоточенно глядя в окно на проплывающие мимо темные улицы, развалины и редкие огоньки. О чем он думал в эти минуты, я мог только догадываться.
Когда мы подъехали и вышли из машины, Виктор Семёнович остановился, глубоко вздохнул ночной воздух и сказал:
— Ксения Андреевна улетела в Москву. Завтра она вернется обратно. Вместе с внуком, — он помолчал. — Знаешь, Егор, я в это поверю только тогда, когда сам обниму его и возьму на руки. А пока… пока мне кажется, что это все какой-то тяжелый и одновременно светлый сон.
Глава 20
Всю ночь мы с Виктором Семёновичем просидели на нашей кухне. За окнами шумел неожиданно налетевший дождь, его крупные капли стучали по подоконнику. На столе стояли чайник со свежей заваркой, керамические кружки, уральский «деликатес», соленое сало бабушки Андрея, сахарница с горкой колотого кускового сахара и аккуратно нарезанный хлеб, рядом лежала пачка «Казбека» и стояла массивная металлическая пепельница, которой когда-то пользовался Машин отец.
Виктор Семёнович говорил негромко, но с такой внутренней силой, что каждое его слово врезалось в память. Он рассказывал о том, как после окончания медицинского факультета в 1916 году был мобилизован и оказался в окопах Первой мировой войны. За год до этого он женился на своей ровеснице и однокурснице Ксении Андреевне Альбиной. Перед самой отправкой в действующую армию у них родилась дочь. Её назвали Леной.
Виктор Семёнович замолчал, глядя в темноту за окном. Я видел, как дрогнули его пальцы, когда он взял папиросу.
— Тяжело было оставлять их, — сказал он, словно отвечая на мои мысли. — Ксения ещё не оправилась после родов, а Леночка такая крошечная… Но что поделаешь, война.
Он глубоко затянулся и продолжил рассказ. Я сидел напротив, боясь пропустить хоть слово. Виктор Семёнович был для меня не сейчас не секретарем обкома, моим непосредственным начальником, а живой историей.
Четвертого марта 1917 года, через два дня после отречения Николая Второго, Виктор Семёнович прибыл после выписки из госпиталя в запасной полк в Минске. Здесь он встретил двоюродного брата. Брат уже был большевиком и занимал должность помощника только что назначенного временного начальника милиции Всероссийского Земского Союза по охране порядка в городе Минске. Начальника звали Михаил Александрович Михайлов. Под таким псевдонимом в то время жил и работал товарищ Фрунзе. Виктор Семёнович вспоминал, как брат шепнул ему:
— Ты знаешь, кто это на самом деле? Сам Фрунзе!
Изумлению молодого врача не было предела. Он тогда ещё не понимал, что эта встреча перевернёт всю его жизнь. А самое главное, что такого в этом Фрунзе, что им так восторгается брат.
На этом его медицинская деятельность закончилась. Солдаты запасного полка по рекомендации брата избрали только что прибывшего из госпиталя старшего полкового врача в полковой солдатский комитет. Виктор Семёнович сначала отказывался:
— Я же врач, а не политик!
Но брат убедил его:
— Сейчас каждый должен быть на своём месте, а твоё место с народом.
Так Виктор Семёнович оказался в гуще революционных событий. Он вспоминал, как впервые выступал перед солдатами: язык заплетался, ладони потели, но его слушали. Слушали потому, что этот врач был своим, из окопов, и знал, что такое голод и холод.
Солдаты его полка поддержали отряды боевых дружин рабочих. Дружинники разоружили полицию города, захватили городское полицейское управление и взяли под охрану важнейшие государственные учреждения Минска. Виктор Семёнович участвовал в организации медицинской помощи при возможных столкновениях, но, к счастью, обошлось без крови. Он рассказывал, как вместе с братом ходил по казармам, убеждая колеблющихся.
— Помню, один унтер кричал, что мы предали царя и отечество. А я ему говорю: народ с голоду пухнет, а царь каждый день ест французские булки? Он замолчал, а потом сам вступил в дружину.
Когда товарищ Фрунзе осенью 1917 года вернулся в Шую, Виктор Семёнович, к тому времени уже вступивший в большевистскую партию, уехал вместе с ним. Он вспоминал, как Фрунзе похлопал его по плечу:
— Поехали, доктор. Там работы не меньше, чем здесь.
В Шуе Виктор Семёнович занимался формированием рабочих отрядов, учил их обращаться с оружием.
— Мужики фабричные, пороха не нюхали, а энтузиазма через край. Приходилось и доктором быть, и нянькой, и командиром.
В составе вооруженного отряда шуйских рабочих под командованием товарища Фрунзе Виктор Семёнович участвовал в ноябре семнадцатого года в уличных боях в Первопрестольной. Особенно запомнились ему бои у гостиницы