Единственная дочь Лена после окончания школы уехала в Москву. По стопам родителей она окончила медицинский факультет МГУ, который уже стал Первым Московским медицинским институтом. В студенчестве она вышла замуж за своего будущего армейского политработника. В 1935 году у них родился сын. Её муж служил в отдельном саперном батальоне и погиб в финскую кампанию. Лена осталась одна с ребёнком. Виктор Семёнович рассказывал, как тяжело она переживала гиель мужа.
— Писала мне: папа, он такой хороший был, почему так всё? А я что мог ответить? Война, Егор, ты сам знаешь, она всегда забирает лучших'.
Перед войной дочь Виктора Семёновича жила в Харькове с родителями мужа. Они были пожилыми людьми, нуждались в заботе. Лена работала в местной больнице, сын ходил в школу. Когда началась война, Виктор Семёнович пытался добиться чтобы дочь с родителями мужа и сыном эвакуировались. Когда с ними оборвалась связь, он надеялся, что они успели эвакуироваться, но надежда быстро испарилась. Когда после несколько месяцев не было никаких вестей.
— Ты знаешь, Егор, хотя я и неверующий, а всё равно молился. Сразу вспомнились все молитвы, которые когда-то в детстве знал. Я ведь даже в тюрьме их не вспоминал, а здесь сразу на ум сами пришли, — это признание было таким неожиданным, что я даже перестал дышать.
О своей совместной службе с товарищем Сталиным во время Гражданской войны Виктор Семёнович никогда не распространялся. Только как-то сказал всего несколько слов, что они встречались в Царицыне и на Польском фронте. Ничего он не говорил и о знакомстве с Анной Николаевной. О нем я узнал от неё.
Мне это было совершенно понятно: именно такое немногословие, возможно, спасло его во время ареста. Виктор Семенович умел держать язык за зубами. Лишь однажды, после его вызова в Москву, он как-то вдруг сказал:
— Товарищ Сталин фигура сложная. Я его уважаю как вождя, но… многое можно было бы и по-другому сделать', — больше он не добавил ни слова, и я не стал расспрашивать.
А вот про всё остальное Виктор Семёнович сейчас рассказывал интересно и увлечённо, особенно о Гражданской войне. Глаза его загорались, голос крепчал, и он словно молодел на глазах. И слушая его, я воочию представлял конную лаву Первой Конной, то, как легендарные тачанки отражают кинжальным пулемётным огнём атаки белой конницы. Я его словах как бы слышался топот копыт, свист пуль, крики «ура». В его рассказе было что-то такое, от чего захватывало дух даже у меня, прошедшего ад Сталинградской битвы.
Я видел ужасы современной войны, но в его историях была какая-то особая, революционная романтика, которая, несмотря на всю жестокость, заставляла сердце биться чаще.
Он рассказывал, как однажды под Царицыном их отряд попал в засаду. Белые казаки окружили со всех сторон.
— Командир наш, бывалый рубака, скомандовал: «В штыки, братцы!» и мы пошли. Я тогда впервые в жизни убил человека, белого офицера, заколол штыком. Страшно было, а потом ничего, привык. Война есть война'. После этих слов он замолкал и долго смотрел в одну точку. Я не решался нарушить тишину, вспоминая как это было первый раз у меня тоже во время штыковой атаки, в которую мы поднялись от безысходности, решив что лучше умереть в бою.
Виктор Семёнович долго молчал, а потом он добавил:
— До сих пор иногда снится. Лицо его. Молодой совсем, красивый. Он очень испугался и готов был убегать, а я его штыком. Зачем? Из-за какой-то идеи? Не знаю. Разве это было правильно русские рубят русских. Но тогда выбора не было.
После этого он вспоминал, как после боя они наткнулись на брошенный обоз с продовольствием.
— Месяц после этого питались одной кукурузой, ничего другого не было. До сих пор не могу на неё смотреть, — он смеялся, но в смехе слышалась горечь. — А однажды нашли бочку с мёдом. Такой пир был! Красноармейцы ложками ели, прямо из бочки. Я им говорю: осторожнее, животы заболят. А они: товарищ командир, нам теперь ничего не страшно, мы мёду поели.
Потом Виктор Семёнович заговорил о Фрунзе.
— Михаил Васильевич был не просто командир, он был отец родной своим подчиненным. Строгий, требовательный, но всегда заботился, чтобы люди были сыты и одеты. И в бой вёл лично. Таким и должен быть настоящий полководец.
Виктор Семёнович достал из своей сумки фотографию Фрунзе с дарственной надписью и показывал её мне: на пожелтевшем снимке товарищ Фрунзе в кожанке с группой солдат, еще с погонами царской армии.
— Вот я, вот он, — указал пальцем Виктор Семёнович. — Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб на Халхин-Голе. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.
Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению.
Маша спокойно спала, скоро роды, она очень устает и много спит. А Вера Александровна иногда заходила на кухню, подкладывала нам что-то из еды, приносила свежий кипяток и тихо уходила. Она была маленькой, сухонькой женщиной с добрыми глазами. Я заметил, как Виктор Семёнович смотрит на неё — с нежностью и благодарностью. «Это моя крепость, — сказал он про неё. — Если бы не она, не знаю, выжил бы ли я после всего». После её отъезда в Москву он часто поглядывал на дверь, словно ждал, что она вот-вот войдёт. «Скучаю, — признался он. — Тридцать лет вместе, а привыкнуть не могу. Пусто без неё».
Теперь, оставшись один, Виктор Семёнович ещё больше времени проводил со мной. Мы сидели на кухне до глубокой ночи, пили чай, курили. Иногда он доставал старые фотографии, раскладывал их на столе и комментировал: 'Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб в тридцать седьмом. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.
Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению. В какой-то момент я спросил Виктора Семёновича не боится ли он смерти. Он задумался, потом ответил:
— Знаешь, сынок, я столько раз смотрел ей в лицо, что привык. На войне, в тюрьме, в госпитале… Смерть — это просто конец жизни. А важно то, что ты после себя оставишь. Вот у нас оказалось что выжил внук. Он надеюсь продолжит род и передаст дальше память о