Письмо было от вдовы сержанта Феодосия Гануса, погибшего в январе сорок третьего в боях под Сталинградом. Жена его, Клавдия Александровна Козлова, просила помочь. Написано было неровно, с исправлениями и карандашом. Видно было, что писала человек не очень грамотный или редко это делающий. Буквы крупные, с нажимом, кое-где разъехавшиеся. Она осталась одна с четырьмя детьми и влачила нищенское существование. Дети голодали. Никакой помощи как вдова фронтовика она не получала: ни пособия, ни продовольственного пайка. Впереди была зима, и она боялась, что они не выживут. Почему она решила написать именно мне, из письма было непонятно. Возможно, просто кто-то подсказал.
Я дочитал до конца и опустил листок.
Я сразу вспомнил эту мерзкую историю, известную Сергею Михайловичу. Историю, которая стала для него олицетворением несправедливости и казённого бездушия по отношению к героям войны. Историю, которую он носил в памяти как незаживающую занозу.
Двадцать первого января сорок третьего года сержант Феодосий Ганус находился в экипаже танка КВ, который был подбит и окружён врагом, когда закончился боекомплект. Немцы предложили сдаться. Экипаж отказался. Тогда фашисты облили танк бензином и подожгли. Рация работала до последнего и наши слышали как танкисты пели «Интернационал».
Боевые товарищи к пылающей машине пробились поздно, все пятеро сгорели заживо.
Весь экипаж был посмертно представлен командующим Донским фронтом генералом Рокоссовским к званию Героя Советского Союза. Все пятеро. Однако высокое звание получили только четверо. Сержант Феодосий Ганус кем-то был вычеркнут из списка. Остальные Героями стали двадцать третьего сентября сорок третьего года. Командование бронетанковых войск делало повторные запросы по поводу представления Гануса к награде, но все они уходили в никуда. По всей видимости, роль сыграла национальность: в документах он числился немцем. Этого оказалось достаточно.
Его вдова работала санитаркой в областной больнице Липецка и по какой-то причине не получала за погибшего мужа положенного солдатского пособия. То ли бумаги затерялись, то ли кто-то в военкомате решил не утруждаться, то ли сказалась та же самая причина, что и с наградой.
Судьба детей Гануса сложилась страшно. Старшие дочь Людмила и сын Станислав умерли от недоедания. Средний сын Владимир ослеп и долгое время жил в интернате для незрячих. И только младший, Олег, сумел выжить и преодолеть тяжёлое военное детство. Один из пятерых.
Я протянул письмо Виктору Семёновичу. Тот взял, прочёл молча, не торопясь. Перевернул листок, посмотрел на обратную сторону. Положил на стол и посмотрел на меня.
— Надо выяснить, в чём дело, и конечно помочь, — решение я принял немедленно, ещё когда читал.
Семье Гануса надо помочь переехать в Сталинград. Дать жильё, работу, поставить детей на довольствие. А потом, при удобном случае, обратиться напрямую к Сталину для устранения этой дикой несправедливости. В отношении других героев-сталинградцев тоже будут допущены подобные промахи, я знал это, и при первой возможности обязательно вмешаюсь.
— И как именно, по твоему мнению, это надо сделать? — Виктор Семёнович, судя по тону, уже решил, что заниматься этим буду я.
— Поставить задачу нашим кадровикам: организовать переезд семьи Гануса в Сталинград, устроить вдову на работу, поставить детей на учёт. А в штаб группы войск по поводу обстоятельств гибели я съезжу сам. Восстановить справедливость с наскока не получится. Надо хорошенько обдумать, как к этому подступиться.
— Вот и сделай. Не откладывай в долгий ящик, — подвёл черту Андреев. — Это наш общий долг перед такими людьми.
Я вернулся в свой кабинет и сразу позвонил Анне Николаевне. Пока ждал соединения, перечитал письмо ещё раз. Крупные неровные буквы. Несколько слов зачёркнуто и написано заново. Женщина писала это долго, несколько раз останавливаясь. Было видно, как тяжело ей давалось каждое слово. Я ввёл Анну Николаевну в курс дела и поручил организовать переезд семьи Феодосия Гануса в Сталинград.
На панельном заводе меня не было сутки. Когда я приехал и вошёл в цех, то буквально остолбенел от увиденного. Стоял и смотрел, не веря своим глазам. Гольдман был настоящим гением организации производственного процесса.
На уже существующих площадях он задумал провести модернизацию и, не останавливая производство ни на день, втиснуть в цех ещё одну линию по выпуску панелей. Во всю шёл монтаж нового оборудования. Где-то в дальнем углу сваривали металлические конструкции. Грохот стоял такой, что приходилось говорить в полный голос. И это при том что непосредственная работа по изготовлению плит шла своим чередом. В цехе немедленно стало тесновато, зато производительность, когда реконструкция завершится, вырастет сразу на пятьдесят процентов. Прямо здесь, на этих же квадратных метрах.
— Как же ты, Илья Борисович, до этого додумался? — спросил я, когда наконец вернулся дар речи.
Гольдман стоял рядом со мной и тут же ответил:
— Когда из Москвы начинают спускать такие планы, голова сразу начинает работать по-другому, — говорил совершенно серьёзно, без тени иронии или ёрничества. — Основной спрос за невыполнение государственного задания будет с меня. Тебе, если что, объявят выговор, да вычеркнут из списков кадрового резерва. Останешься завотделом горкома или, после окончания института, пойдёшь куда-нибудь прорабом, но это же не конец света. А для меня всё несколько иначе устроено. Я калач тёртый и на собственной шкуре знаю, как за такое могут спросить.
Вникать в эту тему и проявлять любопытство я не стал. Всё и так было ясно без объяснений. В личном деле Гольдмана никаких сведений о привлечении в тридцатые годы не числилось. Но это не означало, что органы им не интересовались. А даже негласный интерес может быть таким, что потом человек всю жизнь ходит и оглядывается. Гольдман был именно таким человеком: умным, осторожным, работавшим не за страх, а за совесть, но хорошо знавшим, где проходит та черта, через которую не стоит переступать.
— Пойдём в контору, покажешь чертежи. Здесь сейчас, — я кивнул на новые монтируемые станки для заливки плит, — общую картину не разобрать.
В конторе было тихо и пахло свежими чертежами. Гольдман расстелил на длинном столе листы, придавил углы карандашами и линейкой.
Ничего выдающегося он, если разобраться, не придумал. Просто у него было потрясающее объёмное мышление, способность видеть цех не как набор стен и станков, а как единый живой организм, в котором каждый сантиметр имеет значение. Он переставил всё оборудование, которое поддавалось перемещению, так, что освободилось ровно столько места, сколько нужно для ещё одной линии. Ни больше, ни меньше. Как в шахматной задаче, где единственное решение спрятано на