— Вот. Разработать простой жгут-закрутку. Брезент, палочка, инструкция на одну страницу с картинками. Выпуск на швейных фабриках, не на резиновых заводах. Каждому бойцу по одному жгуту, носить в кармане гимнастёрки или на поясе. Срок, Андрей Васильевич?
Хрулёв считал в уме. Пауза. Губы шевельнулись беззвучно.
— Если швейные фабрики, если простая конструкция… К февралю можно обеспечить действующую армию. К лету, при мобилизации, всех.
— К февралю действующую. Дальше нарастите. И индивидуальных пакетов по два на бойца, не по одному. Товарищ Фридеман, напишите инструкцию по наложению жгута для рядового состава. Простую, чтобы понял человек с тремя классами образования.
— Напишу.
— И включить в программу боевой подготовки. Каждый боец должен уметь наложить жгут себе и товарищу. Отработать на учениях, как стрельбу.
Фридеман сделал пометку в блокноте. Руки твёрдые, почерк ровный. Врач, который годами просил и не получал, теперь получал сразу и много.
— Товарищ Найдёнов.
Начальник Управления связи РККА выпрямился. Его Сергей уже знал по польской операции: сорок один час без связи, потом жёсткий разбор, потом приказ исправить. Найдёнов исправлял.
— Связь танков с пехотой. Рация есть не на каждом танке. Как командир пехотного взвода передаст танку, что впереди противотанковое орудие?
Найдёнов ответил не сразу. Помолчал. Челюсть напряглась.
— Сейчас, никак. Танк глухой. Командир пехоты может бежать рядом и стучать по броне, но в бою это нереально. Флажковая сигнализация, но танкист в бою не смотрит на флажки.
— Ракеты?
— Сигнальные ракеты видны. Красная, зелёная, белая. Но нет единой системы. В каждой части свои условные сигналы, и те не отработаны.
— Разработайте единую систему. Простую, на всю армию. Красная ракета означает одно, зелёная другое. Напечатать таблицу, раздать каждому командиру взвода и каждому командиру танка. Одна страница, чтобы в планшет влезала. Срок неделя.
— Понял.
— И ракетниц добавить. Сколько сейчас на роту?
— Одна у командира роты.
— Мало. Каждому командиру взвода. Передайте в ГАУ, пусть увеличат выпуск.
Сергей закрыл папку. Четверо ждали. В комнате тихо, только тиканье часов на стене, мерное, как метроном.
— Вопросы?
Карбышев поднял руку. Жест профессорский, странный для комбрига.
— Товарищ Сталин. Печки, жгуты, ракеты. Это всё мелочи. По отдельности каждая не стоит разговора в этом кабинете. Почему вы занимаетесь этим сами?
Карбышев спрашивал ровно, без дрожи в голосе. Смотрел прямо, не отводя взгляд. Преподаватель, привыкший задавать вопросы.
— Потому что мелочи убивают, Дмитрий Михайлович. Солдат замёрз в окопе и не смог стрелять, когда пошла атака. Раненый истёк кровью, потому что санинструктор был в другом конце траншеи. Танк напоролся на пушку, потому что пехота не смогла предупредить. Каждый случай по отдельности, мелочь. Тысячи таких случаев, катастрофа.
Помолчал.
— Большие вопросы решают генералы. Сколько дивизий, куда наступать, где строить заводы. Но войну выигрывают не генералы. Войну выигрывает солдат, у которого есть патроны, жгут в кармане и печка в окопе. Моя работа, чтобы у него это было.
Карбышев помолчал. Кивнул медленно. Не согласился и не возразил, просто принял к сведению.
— Всё. Сроки я назвал. Доклады мне лично, через Поскрёбышева.
Встали, вышли. Стулья скрипнули, шаги затихли в коридоре. Последним шёл Хрулёв, задержался у двери.
— Товарищ Сталин.
— Да?
— Жгуты и пакеты это миллионы единиц. Ткань, производственные мощности, логистика. Наркомат лёгкой промышленности будет упираться, у них план.
— Я поговорю с наркомом.
— И ещё. Если каждому бойцу по два пакета и жгут, нужно менять норму укладки вещмешка. Там всё рассчитано по весу и объёму.
— Пересчитайте. Что-то можно убрать?
Хрулёв подумал.
— Противогаз. Семь кило с сумкой. В современной войне химию применяют редко.
— Противогаз оставить. Не знаем, что противник применит. Но посмотрите, что можно облегчить. Неделя на предложения.
— Понял.
Хрулёв вышел. Дверь закрылась тихо.
Сергей остался один. За окном темнело, ноябрьский вечер, ранние сумерки. Холод просачивался сквозь щели, температура в кабинете упала. На столе лежала папка с четырьмя листами: печки, жгуты, ракеты, пакеты. Четыре мелочи из сотни, которые нужно решить до лета сорок первого.
Глава 18
8 ноября 1939 года. Москва, Ближняя дача
Яков приехал без предупреждения.
Власик доложил в половине шестого: «Яков Иосифович у ворот, без звонка, один». Сергей отложил кошкинскую докладную (трансмиссия А-34, четвёртая страница из двенадцати, подчёркнутая красным в трёх местах) и сказал: пусть войдёт.
Шаги в коридоре. Не те, что помнил по прошлому году: тогда Яков ходил тихо, бочком, как человек, привыкший занимать поменьше места. Сейчас шёл ровно, размеренно. Армейский шаг.
Дверь открылась.
Он изменился. Не повзрослел (повзрослел он ещё до Халхин-Гола), а затвердел. Лицо обветренное, скулы резче, загар ещё не сошёл до конца, хотя два месяца в Москве. На левом плече, под гимнастёркой, угадывался бинт: не свежий, старый, привычный, из тех, что носят, пока не заживёт окончательно.
— Здравствуй, — сказал Сергей.
— Здравствуй, отец.
Слово далось ему не легко и не тяжело. Просто далось. Год назад он не мог его произнести; полгода назад написал в письме. Теперь сказал вслух, и оно прозвучало буднично, как должно.
Сели напротив друг друга. Сергей не предложил чаю: Яков не любил чай при разговоре, предпочитал потом, когда главное сказано. Мелочь, которую Сергей запомнил.
— Плечо?
Яков тронул левое, машинально.
— Осколок. Мелкий, вышел сам. Заживает.
— Болит?
— Когда сыро. Терпимо.
Не жаловался и не бравировал. Констатировал, как Лыков на Кубинке: болит, терпимо; работает, нормально.
— Рассказывай.
Яков помолчал. Собирался не с мыслями, а с порядком. Привычка корректировщика: сначала координаты, потом цель, потом результат.
— Батарея отработала нормально. Три месяца без срывов. Сто четырнадцать огневых задач, из них двенадцать по вызову пехоты. Точность: процент попаданий в первом залпе — сорок два. В среднем на корректировку — три минуты.
— Это хорошо или плохо?
— Средне. У лучших батарей — пятьдесят пять процентов. У худших — тридцать. Мы посередине.
Не приукрасил. Мог бы сказать «хорошо», Сергей не проверил бы. Но Яков, вернувшийся с войны, научился той штуке, которой не учат ни в училищах, ни в семье: говорить как есть. Степь, японские танки и сержант Степан Петров сделали то, чего не смогли три года отцовства настоящего Сталина и три года ненастоящего.
— Потери?
— Двое убитых. Наводчик Сергеев и подносчик Авдеев. Сергеев: прямое попадание в орудие, мгновенно. Авдеев: осколок в живот, умер в медсанбате через шесть часов.
Назвал по фамилиям. Не «двое», а Сергеев и Авдеев. Запомнил.
— Раненых пятеро, все вернулись в строй. Я в том числе.
— Когда тебя задело?
— Двенадцатого августа. Контратака на Баин-Цагане. Миномётный обстрел, осколок пробил планшет и застрял в плече. Фельдшер вытащил в окопе,