— Похож.
— Когда на Ут-2 пересел, хотел вырезать Ут-2. Но И-16 красивее. — Василий снова склонился над деревом. Нож двигался короткими, точными движениями. — В школе все вырезают. Суеверие: вырезал свою машину, она тебя не убьёт.
— Суеверие помогает?
Василий пожал плечами.
— Не знаю. Но деревяшку в кармане чувствуешь. Напоминает, зачем летаешь.
Светлана слезла со стремянки, отошла на три шага, оглядела ёлку критически.
— Левая сторона пустая. Папа, подай вон тот шар, зелёный, с белыми полосками.
Сергей подал. Светлана повесила, отошла снова.
— Лучше. Но звезды нет. Где звезда?
— В коробке, на дне.
Она порылась, достала звезду. Жестяная, красная, с облупившейся краской. Та же, что вешали в прошлом году и позапрошлом. Может, ещё раньше — Сергей не знал, сколько лет этой звезде. Может, её вешала ещё Надежда.
— Выше, — сказала Светлана. — Звезду выше. На самый верх.
— Я не достаю, — сказал Василий с кресла.
— Не тебе. Папе.
Сергей взял звезду. Потянулся, надел на верхушку. Ветка качнулась, игрушка звякнула о соседнюю.
— Криво, — сказала Светлана.
— Ровно.
— Криво. На два градуса влево. Я вижу.
— Откуда ты знаешь, что на два?
— Глазомер. У меня хороший глазомер. Учитель по черчению говорит, что у меня лучший глазомер в классе.
Сергей поправил звезду. Светлана осмотрела, прищурившись. Кивнула. Допуск пройден.
Василий отложил деревяшку и нож, встал, подошёл к ёлке. Постоял рядом с сестрой, глядя на игрушки.
— Помнишь, как ты в пять лет шар разбила? — сказал он. — Красный, большой. Мама ругалась.
Светлана замерла на секунду. Потом тряхнула головой.
— Не помню.
— Я помню. Ты ревела, а мама говорила, что ничего страшного. А потом сама плакала на кухне, я видел. Тот шар был её любимый.
Тишина. Светлана смотрела на ёлку, не на Василия.
— Я правда не помню, — сказала она тихо.
— Ладно. Неважно.
Василий вернулся в кресло, взял нож и деревяшку. Сергей смотрел на них: брат и сестра, выросшие в одном доме, но почти чужие. Разные характеры, разные миры. Одна фамилия, от которой не уйдёшь.
Яков приехал к семи, с Юлей и Галей.
Машина остановилась у крыльца, и они вышли втроём: Яков первый, помог Юле, потом достал Галю из машины, закутанную в шубку, только глаза видны.
Юлия была тихая, темноволосая, с мягким голосом и тревожными глазами. Три года замужем за сыном Сталина, и до сих пор входила в этот дом как гостья, которая не уверена, что её пригласили. Сергей знал эту историю: еврейка, танцовщица, старше Якова на несколько лет. Первый Сталин был против брака. Сергей — не был. Юля любила Якова. Этого хватало.
Сергей встретил их в прихожей.
— Юля, проходите. Ваше место за столом.
Он увидел, как она чуть расслабила плечи.
Галя не знала про протокол. Третий год, тёмные глаза, варежки на резинке, щёки красные от мороза. Юля сняла с неё шубку, шапку, шарф, и Галя осталась в шерстяном платьице, с косичками, перевязанными красными ленточками.
Увидела ёлку — и замерла.
Потом пошла к ней, медленно, как будто боялась спугнуть. Остановилась в шаге, задрала голову. Ёлка была вчетверо выше неё, и для Гали это, наверное, было как стоять у подножия горы.
— Бойсая, — сказала она. — Бойсая ёйка.
Потом увидела игрушки и протянула руку. Схватила первое, до чего дотянулась — стеклянный шарик, синий, с серебряными звёздами.
Светлана ахнула, кинулась, перехватила. Шарик уцелел. Галя — нет: губа задрожала, глаза наполнились.
— Дай, — сказала Галя. Первое слово вечера.
— Разобьёшь.
— Дай.
Голос окреп, готовый перейти в рёв. Светлана посмотрела на отца. Сергей пожал плечами: дай. Она вздохнула, протянула шарик. Галя прижала его к груди обеими руками и отступила под ёлку, в безопасность. Села на пол, скрестив ноги, и стала рассматривать добычу.
— Деда, — сказала оттуда. — Касиво.
— Красиво, — согласился Сергей.
Василий хмыкнул. Яков улыбнулся, коротко, одними глазами.
Сергей смотрел на Якова. Он изменился. Не только загар, не только шрам на плече, который виднелся, когда Яков снимал шинель. Что-то другое. Осанка. Взгляд. Движения уверенные, точные, без лишних жестов.
Раньше Яков двигался иначе: нервно, резко, с вечным вызовом во взгляде. «Я сын Сталина, но я не хочу быть сыном Сталина». Теперь вызова не было. Был человек, который знает себе цену — и которому не нужно её доказывать.
Халхин-Гол. Три месяца в степи, под обстрелом, рядом со смертью. Три месяца, когда никому не было дела, чей он сын. Когда его судили по работе, а не по фамилии. Это что-то сделало с ним. Сделало его взрослым.
— Как доехали? — спросил Сергей.
— Хорошо. Галя всю дорогу спрашивала про ёлку. «Там будет ёлка? А большая? А до потолка? А можно потрогать?»
— До потолка, — подтвердила Светлана.
— Потогать, — сказала Галя из-под ёлки, не отрывая глаз от шарика.
Юля подошла к дивану, села на край. Руки сложила на коленях, спина прямая. Всё ещё гостья. Всё ещё не уверена.
— Юля, — сказал Сергей. — Чай будете? Или сразу к столу?
— Чай. Спасибо. Если можно.
— Можно. Валентина!
Валентина появилась из кухни, молчаливая, немолодая, в белом переднике. Привыкла к странностям этого дома: хозяин не пьёт, гостей не зовёт, праздники отмечает тихо. Но сегодня был Новый год. Сегодня были гости. Сегодня пахло ёлкой и мандаринами.
— Чай для Юлии Исааковны. И для всех. И мандарины, если остались.
— Остались, — сказала Валентина. — Много.
Ужинали в восемь.
Стол накрыли в столовой, не в гостиной: там ёлка занимала полкомнаты. Скатерть белая, крахмальная, с вышитыми вензелями — откуда она взялась, Сергей не знал, но Валентина достала её из какого-то сундука, выгладила и постелила.
Курица, картошка, винегрет, селёдка под шубой, пироги с капустой и с яблоками. Шампанское Сергей поставил, но не открывал, ждал полуночи.
Ели негромко, по-домашнему. Без тостов, без официоза. Просто семья за столом.
Светлана рассказывала про школу. Учительница литературы задала сочинение «Мой герой». Она написала про Чкалова, получила четвёрку.
— Почему четыре? — спросил Сергей.
— Ошибка в слове «аэродром». Два «э».
— Аэродром через одно.
— Я знаю. Теперь знаю.
— А про что написала? — спросил Яков.
Светлана оживилась. Отложила вилку, заговорила быстрее.
— Про перелёт через полюс. Как они летели без сна трое суток, как отказывали приборы, как радиосвязь пропадала над льдами. Как штурман Беляков считал курс на логарифмической линейке, когда компас сошёл с ума. Как Чкалов сажал машину в Ванкувере почти без горючего, на последних каплях.
— Ты это всё в книге прочитала?
— В библиотеке нашла стенограмму его выступления перед рабочими. Он говорил: «Мы не герои, мы лётчики. Героями нас сделали вы».
— Хорошая фраза, — сказал Василий.
— Я