В сорок первом это будет главной проблемой. Не танки, не самолёты, не пушки. Связь. Немцы будут координировать действия по радио, а наши — посылать мотоциклистов, которых убивают на дорогах. Штабы будут терять управление в первые часы. Дивизии — действовать вслепую. Армии — распадаться на куски.
Западный фронт в июне сорок первого. Командующий не знает, где его дивизии. Дивизии не знают, что делать. Связь потеряна в первые часы, восстановить не удаётся. К пятому дню фронт перестаёт существовать.
Если удастся дать армии связь. Если восемь тысяч станций будут работать, а не лежать в ящиках. Если радисты будут уметь работать, а не только включать станцию. Если командиры будут знать, где их подчинённые и что они делают.
Может быть, тогда катастрофа будет меньше. Может быть, армии не потеряют управление в первые часы. Может быть, приказы будут доходить вовремя, и люди не будут умирать потому, что связи нет.
Может быть.
Глава 38
Коробка
Пс: Временной сдвиг в производстве на полгода вызнан действием героя. Так же когда он обращается к информации о грядущей войне, не забывайте что это память и он может ошибаться.
20 января 1940 года. Москва, Кремль
Метель с утра замела Москву. Снег бил в окна кабинета, залеплял стёкла, таял и стекал мутными ручейками. Ветер выл в трубах, швырял снежные заряды в стены. Январь показывал характер.
Тевосян вошёл первым. Пальто в снегу, на плечах белые эполеты, которые он стряхнул в приёмной, но не до конца. Молодой для наркома, тридцать восемь лет, но седина уже пробивается. Лицо худое, острое, глаза внимательные. Армянин из Шуши, инженер-металлург, прошедший путь от мастера до наркома за пятнадцать лет.
За ним Кошкин. Тот же пиджак, что в ноябре, только потёртее на локтях. На вороте новый шарф, вязаный, синий с белым. Явно не сам покупал. Жена, наверное. Или кто-то из заводских женщин, которые видели, что главный конструктор ходит без шарфа в минус двадцать.
Сергей посмотрел на Кошкина. Похудел ещё больше. Скулы обозначились резче, глаза запали. Кожа с желтоватым оттенком, нездоровым. Но держится прямо, спина ровная. Военная выправка, которую не забываешь.
Кошкин. Михаил Ильич. Сорок один год, главный конструктор Харьковского паровозостроительного. Человек, который создал Т-34. Танк, который изменит войну. Танк, который Кошкин не увидит в бою, потому что умрёт в сентябре сорокового от пневмонии.
В той истории — умрёт. Здесь — посмотрим.
— Садитесь.
Тевосян сел, портфель на колени. Движения точные, экономные. Нарком, который ценит время. Своё и чужое. Кошкин рядом. Руки положил на стол. Пальцы с тёмными ободками под ногтями, ссадина на костяшке, мозоль на указательном. Инженер, который сам лазит в машину, сам крутит гайки, сам проверяет каждый узел.
— У врача были?
Кошкин достал из кармана сложенный листок. Протянул молча.
Бланк поликлиники Кировского района, Харьков. Штамп, подпись. Второе января. Флюорография: без патологий. Гемоглобин сто восемь, ниже нормы. Давление сто десять на семьдесят, низковато. Рекомендации: усиленное питание, отдых, санаторий.
— Лёгкие чистые, — сказал Кошкин. Голос хрипловатый, севший. Простуда, наверное. Или что-то хуже.
Сергей убрал листок в ящик. Не в общую папку, в отдельную. Папку, где лежали медицинские справки людей, которых нужно беречь.
— Усиленное питание. Вы сегодня ели?
— Чай пил. В поезде.
— Когда выехали из Харькова?
— Вчера вечером. Ночной поезд.
— Спали?
Кошкин пожал плечами. Жест, который означал: какой сон в плацкарте, когда в голове чертежи.
— Поскрёбышев!
Через три минуты на столе стояли чай, бутерброды с сыром, яблоко. Простая еда, но сытная. Кошкин взял бутерброд, откусил. Жевал медленно, сосредоточенно. Как человек, который забыл, что такое голод, и вспомнил только сейчас.
Тевосян тем временем открыл портфель. Достал папку, положил на стол. Папка толстая, с закладками. Нарком судостроительной промышленности, человек, от которого зависит броня для кораблей и танков, сталь для флота.
В той жизни Сергей читал о нём. Тевосян проживёт долго, переживёт Сталина, будет работать при Хрущёве. Один из немногих наркомов, которые не погибнут в чистках и не сломаются под давлением. Умный, жёсткий, честный. Редкое сочетание.
— По станкам. Три «Пфаутера» из Берлина прибыли в Ленинград четырнадцатого. Сейчас в пути на Харьков, товарным эшелоном. Будут двадцать пятого или двадцать шестого, зависит от погоды и состояния путей.
— Состояние?
— Проверяли в порту. Упаковка целая, пломбы на месте. Немцы умеют паковать. Каждый станок в отдельном ящике, обложен соломой и войлоком. Документация на немецком, переводим.
— Остальные три?
— Февраль. Немцы задерживают. Не саботаж, загрузка производства. Заказы вермахта приоритет, мы в очереди после них.
Тевосян говорил коротко, по-деловому. Нарком, который экономит время и слова. Факты, цифры, сроки. Никаких оправданий, никаких обещаний. Только то, что есть.
— Можно ускорить?
— Пробовали. Через торгпредство, через посольство. Немцы вежливо отказали. Сказали: контракт есть контракт, сроки указаны, раньше никак. Мы не можем давить, они нам нужны больше, чем мы им.
— «Хёглунд»?
— Шведы готовы продать четыре станка. Поставка в апреле-мае. Цена выше немецкой на двадцать процентов, зато без очереди. И без политики.
— Берите.
Тевосян кивнул, сделал пометку в блокноте. Почерк мелкий, аккуратный. Инженерный почерк.
— Ещё по станкам. Американцы предлагают «Глисон». Не зуборезный, шлифовальный. Для финишной обработки шестерён. Цена высокая, но качество лучше немецкого.
— Сколько?
— Двести тысяч долларов за штуку. Нам нужно минимум два.
— Четыреста тысяч. Валюта есть?
— Есть. Вопрос в приоритетах. За эти деньги можно купить станки, можно купить алюминий, можно купить каучук. Всё нужно.
Сергей посмотрел на Кошкина. Тот жевал второй бутерброд, слушал.
— Михаил Ильич. «Глисон» нужен?
Кошкин проглотил, вытер губы.
— Нужен. «Пфаутер» режет, «Глисон» шлифует. После шлифовки ресурс шестерни вырастает вдвое. Но можно обойтись и без него. Первый год точно.
— Значит, пока без «Глисона». Деньги на алюминий. Танк без алюминия не построишь, а шестерни можно и литые.
Тевосян записал.
Кошкин доел бутерброд, отодвинул тарелку. Вытер руки салфеткой, достал свою папку. Тонкая, четыре листа. Всё, что нужно, на четырёх листах. Кошкин не любил бумагу. Любил металл.
— Михаил Ильич, что с серией?
— Первая машина сошла с конвейера седьмого января. — Кошкин говорил медленно, подбирая слова. — Вторая одиннадцатого. На сегодня пять корпусов на разных стадиях сборки. Готовых, принятых военпредом, две.
— Две за двадцать дней.
— Темп нарастает. В ноябре собирали по узлу в неделю. Сейчас по узлу в три дня. К марту выйдем на машину в пять дней.
— Узкое место?
— Литьё корпусов. Мариуполь даёт один