Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.
— Эта девочка с первого выступления произвела фурор, — заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. — В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.
Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.
Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.
— Она не просто танцует, — продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. — Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», — в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. — Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.
Меня словно обливают кипятком.
Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!
Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.
— Думаете, потянет, Петр Алексеевич? — в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.
— Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.
— Хм, — выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. — Недурно.
— И главное, — выделяет мужчина внушительно. — Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.
Горячий прилив крови к лицу затопляет меня чем-то горючим. Вспыхиваю, словно превращающийся в труху деревянный столб времен инквизиции.
— Ну что, слышала? — голос Мадам холодный и резкий. — Придется соответствовать своему ценнику.
— Я не товар, — не выдерживаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов.
Мадам хмыкает. Ее мерзкая усмешка становится шире.
— Ты то, что приносит деньги, детка, — бросает она небрежно. — А деньги — это все, что здесь имеет значение.
Эти слова бьют под дых. Уничтожают все шансы сохранить достоинство. Внутри меня кипит ярость. Но я упрямо остаюсь невозмутимой внешне, не позволяя никому увидеть свое поруганное нутро.
Дверь захлопывается. В гримерке вновь воцаряется тягостная тишина. Тягостная, но непродолжительная. Спустя неполную минуту она нарушается едким шепотом и неприятными смешками, сопровождаемыми косыми взглядами.
— Ммм, звезда, — с кривой улыбочкой бросает Фрида, попутно важно поправляя макияж.
Аврора, не удостаивая меня взглядом, завистливо хмыкает.
Я притворяюсь, что мне плевать. Но внутри все равно разрастается негодование.
Разве я сама этого хотела?
Едва Аврора отправляется на сцену, а Фрида скрывается в ВИП-зоне, я аккуратно наседаю на Миру по незакрытым вопросам.
— Эта девушка, которая забеременела… — обычно я в диалогах, как слон в посудной лавке, но в этот раз захожу деликатно. Выдерживаю все нужные паузы. Голос сохраняю нейтральным. Попутно занимаюсь своими делами — сменяю костюм и берусь за обновление макияжа. — Мне показалось, или о ней нельзя говорить? — задавая вопрос, внимательно слежу за реакциями Миры через зеркало.
Она дергается и мажет помадой мимо контура губ.
— Черт… — выругавшись, спешно тянется за мицеляркой и ватным диском. Движения торопливые и резкие. Ряд бутылок с глухим стуком опрокидываются. — Черт… — снова шипит. Поймав мой взгляд, тут же пытается улыбнуться. Но улыбка эта нервная. Глаза выдают страх. — Не то чтобы прям нельзя… Просто мы не сплетничаем друг о друге. Не судим, — выдав очевидную ложь, тяжело сглатывает.
— Я не собираюсь никого судить, — заверяю сдержанно. — Но раз уж я здесь, не хотелось бы быть тем единственным человеком, который существует в неведении. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо вздыхает Мира, и в ее голосе слышится неприкрытая грусть.
Это только усиливает мое беспокойство.
— С ней случилось что-то плохое? — дожимаю осторожно.
И замираю, боясь услышать ответ.
Мира мотает головой.
— Нет… С Беллой все в порядке.
И тем не менее на ее выразительном лице отражается жалость.
— Просто она оказалась в трудной ситуации, — продолжает Мира после короткой паузы. — Работать больше не может, денег нет. А этот… — ее голос срывается, но она быстро берет себя в руки. — Ублюдок, от которого Белла залетела, сказал, что это не его проблемы.
— А чьи же? — невольно вскипаю я.
— Не знаю… — в этот раз она мотает не только головой. Все ее тело покачивается, будто Мира пытается себя убаюкать. — Мы с Беллой детдомовские, — наконец, озвучивает то, о чем я сама мгновение назад догадалась. Голос становится приглушенным и до треска сухим. — Должны понимать. Думать головой. Он клиент… — продолжает с горькой улыбкой. Вновь делает паузу. А через пару секунд с оглушительной яростью обрушивает: — Конечно, таким, как Фильфиневич, не нужны дети от шлюхастой стриптизерши. Не за тем они сюда приходят.
Мир сжимается в черную точку, вытесняя из этой проклятой реальности все, кроме одной фамилии. Фамилии, которая в прошлом тысячелетии уничтожила меня тем же жестоким способом.
Фильфиневич.
Сценарий повторяется. Все возвращается.
Нет, Дима бы так не поступил. Он ведь знает, что это меня убьет.
Этого не может быть! Не может!
Но какой-то внутренний демон, кровожадный и ехидный, шепчет обратное: «Может. И это лишь начало!».
Я снова там. В той чертовой жизни. В том гребаном аду.
Там, где меня сломали. Где я сама ломала все вокруг, превращая предавший меня мир в руины.
В памяти вспыхивают и гаснут кадры: письмо с черными, будто угольными, словами: «Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича…», беременная женщина, разгуливающая по нашему дому, словно хозяйка, крики, удары, проломленные стены, насилие, ненависть, безысходность… Боль заполняет меня с головы до пят, проникает в каждый нерв и бьется из моего тела наружу — криком, плачем, безумным смехом.
Я хочу разорвать этот проклятый замкнутый круг. Разорвать эту новую женщину. Разорвать себя.
Разнести этот мир. Уничтожить все живое. Сжечь дотла, чтобы остался один лишь пепел.
Ад начинается с меня. С моей обугленной до черноты души.
Хлопок двери отрезает меня от моего чистилища.
В ушах, словно сквозь тонны гноя, доносится голос Миры:
— Мы, конечно, чем можем помогаем… Но съемное жилье, обследования — знаешь, все это недешево. Если бы Фильфиневич хоть немного взял на себя…
Я не слушаю. Смотрю на вошедшую в гримерку Реню.
— Я боялась тебе говорить, — шепчет она, срываясь на слезы, которые я из себя так и не смогла выжать.
И уже не выжму. Потому как за Ренатой вырастает Мадам.
— Заказ на приват, Амелия. Комната номер семь, — распоряжается без каких-либо сантиментов.
Я не спрашиваю, кто тот безумец, который готов платить за танец такие бешеные деньги.
Я знаю, кто он.
3
Ты ведь знал, что меня это убьет!
© Амелия Шмидт
Грохот двери. Щелчок замка. И мы отрезаны от остального мира.
Очередной круг ада замкнут. Ликвидация на старте.
Атмосфера в клетке дурманящая. Плотный сценический свет топит две трети помещения в мерцающей фиолетовой взвеси, будто в растворе марганцовки. Последняя треть исчезает во мраке. Там, на кожаном диване, сидит он. Видны ноги в темных брюках — широко расставленные и расслабленные, небрежно лежащая на колене ладонь и вызывающе открытый для взгляда пах. Вторая рука вне поля зрения, но я слышу, как пальцы постукивают по обивке, задавая ритм, которому мгновенно подчиняется мое сердце.