— В этом вся ты, — хмыкает Ривкерман. — Но погоди… — прищуривается. — Значит, себя ты уже не считаешь чужой?
Вопрос хороший. Первый раз с ним сталкиваюсь.
Но с ответом не задерживаюсь.
— Конечно, нет.
— Вот это… с твоим-то характером… дикость… — бормочет Реня растерянно. — Может, Елизар в какой-то из жизней тоже с вами был?
После того срыва у Чарушиных я рассказала кое-что о прошлом и Ривкерман. Вот теперь периодически и интересуется.
— Мне тоже так кажется, — признаюсь с дрожью. — К счастью, я не помню, в качестве кого… Иначе бы точно сошла с ума! Достаточно того, что я чувствую в нем близкую душу.
— С кем еще у тебя такое? Ну-ну? Может, со мной?
Мотаю головой.
— С отцом Димы, — делюсь неохотно. — Но по нему ощущения двойственные. То он мне нравится, то… отзывается во мне какой-то тревожной нотой, будто я что-то важное о нем забыла.
Реня округляет глаза и зависает. Сидит и даже не моргает.
А потом вдруг, махнув рукой, подытоживает весь наш диалог:
— Твой мужик — крутой производственник, который придумал стальные канаты и, вероятно, видел самого Гитлера. Пацан — родственная душа. Будущий свекор — серый кардинал. Свекровь — перевоплощение королевы Англии. А ты — бизнесвумен с панорамными окнами.
— Господь с тобой… Дима не видел Гитлера! — шикаю на нее, прикрывая ладонями лицо. — И стальные канаты, уж конечно, не он придумал. Это технологии из-за бугра…
— От Гитлера!
— Уймись уже!
— Ладно-ладно…
— И с чего ты взяла, что Катерина Ивановна — какая-то там королева? Пф-ф! У нее только замашки! Королева в нашем междусобойчике только одна!
Реня гогочет, абсолютно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
— Я помню, как ты мне втирала, что у тебя дара Ясмин нет! А у тебя — еще похлеще! Ну вспомни уже, кем была я!!! Ну!
Я со смехом бросаю в нее смятой салфеткой.
— Лучше скажи… — подбираюсь издалека. — В студию ко мне перейдешь? — толкаю и замираю, не дыша.
— В студию, значит? — повторяет подруга, растягивая слова. — А что, босс, условия какие?
Явно пытается скрыть, как сильно потрясена моим предложением.
— Сказочные, — подмигиваю ей. — График гибкий, босс душевный, кофе бесконечный.
— Зарплата?
— Первые месяцы — на бич-бутерброды, а потом — делим все напополам.
Реня присвистывает.
— А делать-то что? Ты же знаешь, что с фантазией у меня туго. Я только по сценарию могу танцевать.
— Да брось… Ты у меня станешь звездой, Ривкерман!
— Угу, — скрещивает руки на груди. — Ты лицо студии, а я… голос?
— И харизма!
— Харизма у тебя своя есть.
— Дабл всегда ярче горит!
— А если я облажаюсь? Конкретно так…
— Это моя прерогатива.
— Ну все-таки…
— Тогда я просто скажу, что у тебя не тот лунный день.
Она смеется, качает головой.
— Ну ты и проныра, Шмидт… — откидывается на спинку стула, прищуривается. — Нет, серьезно?
— Серьезно. Ты крутая, я это знаю. И люди это увидят.
Реня делает вид, что размышляет, но я уже вижу, что зацепило.
— Ну… — тянет с нарочитым сомнением. — Спроси меня еще раз.
— Легко, — ухмыляюсь. — В студию ко мне перейдешь?
Она смотрит на меня секунду, потом срывается на смех и всплескивает руками.
— Да ну тебя! Пробуем!
На радостях вскакиваем, чтобы обняться. Но сначала, по приколу, обмениваемся важным рукопожатиями. А потом уже, выдавая настоящие эмоции, затискиваем друг друга.
Еще немного болтаем, допивая латте.
И с верой в светлое будущее разбегаемся по домам.
В автобусе, рассеянно глядя в окно, думаю, что приготовить на ужин. В последнее время часто беру на себя эту обязанность. По возможности, конечно. Если вечер занят, или устала, то прошу Зою о доставке из общей кухни Фильфиневичей.
Уже дома, когда я готовлю начинку к блинам по-мексикански, прилетает сообщение от Димы.
Твой Идол: Как дела?
Первое за день. На работе он, кажется, забывает обо всем. Но, как ни странно, меня это не задевает.
Во-первых, я помню именно такого Диму.
Во-вторых, в этот момент он, кроме того, что зарабатывает деньги, можно сказать, заботится о Елизаре.
Твоя Богиня: Живу свою лучшую жизнь!
Обычно я почем зря эмоции не расплескиваю. Но тут вдруг не могу сдержаться.
Пусть знает.
Твой Идол: Не слишком ли ты счастливая, когда меня нет?
Глядя на экран, усмехаюсь.
Твоя Богиня: Но ты же без меня тоже находишь счастье. В любимом деле.
Ответ уходит, но ощущение, будто разговор только начинается.
Твой Идол: Это относительно.
Твой Идол: Прям в натяжку.
Твой Идол: Я то точно знаю, что когда тебя нет, то эта работа не заполняет дыры.
Замираю, чтобы перечитать это сообщение несколько раз подряд, но так и оставляю его неотвеченным.
Пока готовлю ужин, пытаюсь отстоять хотя бы чуточку здравомыслия — ту его часть, что твердит: вечной любви не существует, верность непостоянна, преданность невозможна, а боль неизбежна.
Только вот сердце упорно живет другим.
И… Стоит Диме только появиться дома…
Мне странно.
Стыдно.
Неловко.
А еще…
Горячо. Остро. Счастливо.
Боже мой, до удушья!
До подступающего к горлу смеха. До ощущения, что я снова целая. До веры в вечность.
Ругать и воспитывать поздно.
Та голодная часть меня, которой всегда мало, требует подойти к нему и обнять.
Снова все пережить.
И молиться, молиться, молиться…
Господи, спасибо. Господи, сохрани. Господи, оставь.
[1] Перевод строчек из песни «I Will Survive» Gloria Gaynor, которую поет Рената: Ох, нет, не я! Я выживу! Я буду жить, пока умею любить!
[2] Перевод строчек, которые поет Лия: У меня впереди вся жизнь! Мне нужно отдать столько любви! Я выживу, я буду любить!
30
Только ты знаешь, чего стоишь.
© Амелия Шмидт
«Это не сложнее танца», — убеждаю себя, застывая на мгновение у входа.
По сути, та же игра.
Раз, два, три… Глубокий вдох, и я на сцене.
Это ведь что угодно, но не зал для торжества. Это арена. Это полигон. Это квинтэссенция власти.
Декорации выстроены таким образом, что дураку понятно, где можно только стоять и улыбаться, где дозволено вступить в беседу, а где — сорваться в столь же формальный танец.
Даже накрытые белоснежными скатертями огромные столы больше напоминают ритуальные алтари, нежели место гостеприимного угощения.
Свет мягкий, но холодный.
Музыка не играет, а будто колышется, растекаясь по воздуху.
У каждого здесь своя роль. Фигуры расставлены. И ходить полагается только в рамках намеченных линий, по своим клеткам, не нарушая чужого пространства. В пределах своего статуса.
И вот он — центр тяжести.
Фильфиневичи.
Спокойный, но пригруженный весом прожитых лет и взятой за них ответственности Эдуард Дмитриевич и надменная статуя, оказывающая всем честь своим присутствием, Катерина Ивановна.
А рядом с ними тот, ради кого на этом гребаном торжестве появилась я — чистый, как нетронутый лист, Елизар. Зная мальчишку около месяца, подозреваю, что лист этот тоже из металла. Но все же… Я та самая волчица, которая не позволит оставить на нем ни царапины.
Зачем теперь таскать его по этим сборищам?! Что еще за дань приличиям?! Чертова показуха!
К счастью для многих, первым мой разъяренный взгляд перехватывает Дима. Я цепляюсь за него, как за нечто непредусмотренное, но неизбежное. Меняющее мой настрой на сто восемьдесят градусов. Просто… мы — ось друг для друга.
Между нами секунда, и я способна без разрушений перевести дыхание.
— Привет, — здороваясь в первую очередь с ним и с Елизаром, расплываюсь в бодрой улыбке.
Наклонившись, целую сначала парнишку, а затем, потянувшись вверх, Диму. Уже пристроившись между братьями, встречаюсь взглядом с Катериной Ивановной.