— Дима... — шепчу я, вглядываясь в то, что тлеет в его глазах. — В этот раз ведь все иначе, правда? В этот раз нас хватит друг на друга?
Я почти верю.
А когда Дима опускает голову, приближаясь так, что кончиком носа касается моего виска, я уже знаю — он верит тоже.
— Непременно.
[1] Перевод строк из песни «The World We Knew»: Снова и снова я вижу тот дивный мир.
32
Эта дорога не имеет конца.
© Амелия Шмидт
1957 г.
Поручение комсомола — всегда большая ответственность, влекущая за собой целую бурю эмоций.
Гордость. Воодушевление. Трепет.
Глубокое чувство принадлежности к великому делу и неудержимое стремление оправдать доверие.
Такие волнения меня одолевали во время первого визита на передовое предприятие. Но сегодня, как ни стыдно признаться, мой комсомольский пыл гаснет под гнетом переживаний другого рода.
Это какое-то помешательство. Знамение. Судьба.
Я выпросила у мамы платье и подкрасила ее тушью ресницы… С утра надеялась, что этот день станет особенным, хотя чем именно — объяснить себе не могла.
Чего я жду? Не понимаю.
— Канат — это не просто металл, — рассказывает бригадир, легко перекрывая своим отменно поставленным голосом ударный стук станков, работу которых слышно даже за пределами цеха. — Это сотни волокон, сплетенных в одно целое. И мы здесь — такие же. У нас нет мелких задач, нет второстепенных людей. Каждый понимает: если ослабнет один — рухнет все. Вот почему мы работаем плечом к плечу. Вот почему каждый здесь знает цену труду.
Я торопливо записываю сказанное в тетрадь и, поднимая голову, в очередной раз осматриваю цех.
И это случается.
Он появляется.
Сердце тут же срывается, ускоряя ритм настолько, словно стремится слиться с гулом работающих станков.
Мамочки…
Я не знаю, что со мной происходит, но в груди разливается немыслимое, сродни жару, тепло. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного , а потому вместе с волнением ощущаю смятение и растерянность.
Фигура Дмитрия Эдуардовича — директора «ФИЛИНСТАЛЬ» — выделяется даже среди кипящей работы цеха. В нем нет показного величия, но есть природная, несгибаемая уверенность. Движения точны, взгляд сосредоточен. Кажется, что все вокруг него незримо, но неизменно подчиняется четкому порядку.
Я замираю, забыв про записи, про бригадира, про шум станков. Просто смотрю, вбираю, впитываю… И вдруг осознаю, что настолько захвачена присутствием этого человека, что оторвать взгляд невозможно.
Меня пленит странное, почти противоестественное чувство. Будто все вокруг утрачивает свою значимость, а вся моя жизнь сходится в одной-единственной точке — там, где он.
Дмитрий Эдуардович оборачивается, и наши взгляды встречаются.
Мгновение. Ослепляющий миг откровения, в котором между нами гаснет расстояние.
Внутри меня вспыхивает нечто неведомое, но до боли знакомое. Словно зов из далекого прошлого пробивается сквозь толщу забвения, требуя признания.
Разве такое возможно?
Дмитрий Эдуардович старше меня. Лет на тридцать, не меньше. Серьезный. Основательный. В каждом движении — военная выправка, в чертах лица — печать прожитых лет. Глубокий шрам на виске, не портящий, а словно дополняющий его облик.
Меня охватывает дрожь, когда я ловлю себя на желании подойти ближе. Рассмотреть, узнать, понять, сколько еще шрамов оставила на нем прошедшая война.
Отчего же сердце так пронзительно стучит? Почему мысли путаются, будто в них вплелось что-то чуждое, непостижимое, но удивительно родное?
В направленном на меня взгляде не может быть интереса. Не того, который способна вызвать юная девушка. Он Дмитрию Эдуардовичу не свойственен. Я это чувствую подспудно. Как и то, что в нем живет нечто большее, чем просто интерес.
Что-то такое, что было еще до нашей встречи.
Замираю, боясь разрушить этот хрупкий миг.
Он тоже стоит неподвижно.
Воздух сгущается. Становится убийственно плотным.
И что-то внутри меня откликается.
Неясный страх. Смутное, почти болезненное волнение.
Зачем я здесь?
Я ощущаю себя раскрытой, разоблаченной.
Но знание, что Дмитрий Эдуардович чувствует то же самое, не позволяет мне отвернуться.
Он сам разрывает этот контакт. Взгляд его гаснет, движения становятся еще более уверенными, буквально расчетливыми. Отсекая то неназванное, как ненужное, быстрым шагом Фильфиневич направляется к выходу из цеха.
Меня обдает ледяным пониманием утраты.
Я чувствую себя… брошенной.
Не раздумывая, машинально извиняюсь перед бригадиром и бросаюсь следом.
Что со мной происходит?
Я будто во сне. Готова войти в кабинет следом, словно делала это уже много раз, хотя едва знаю этого человека.
Вот только Дмитрий Эдуардович, уловив мои торопливые шаги, оборачивается, преграждая путь.
В то время, когда я притормаживаю, сердце продолжает свой полет. Трудно понять, во что оно врезается. Обо что разбивается. Я оказываюсь так близко к товарищу Фильфиневичу, что ощущаю тепло его тела, едва уловимый след табака, примесь металла и его собственный запах.
Мне семнадцать лет. Я студентка, комсомолка, спортсменка. Никогда не покидала своей страны. Экзотических животных не видела. Но под ребрами ощутимо так трясет своим хвостом гремучая змея.
И с каждым вдохом все громче.
Я впиваюсь взглядом в лицо Дмитрия Эдуардовича — тот самый шрам, скулы, подбородок, губы, глаза… За грудиной заканчивается воздух. Нет ему места там, когда внутренности тугими жгутами свивает та самая змея.
Мне так страшно, что впору убегать.
Но в ушах стоит грохот, который оглашает, что в эту секунду между мной и Фильфиневичем рушится мощная, как железный занавес, преграда.
Сердце сжимает упоительная мука. Сладкое, но вместе с тем горькое, как мед из полыни, чувство.
Он не спрашивает, чем мог бы быть полезным мне.
Без предисловий, без каких-либо смягчающих слов обрубает:
— Уходите. Вам здесь не место.
Этот голос. Низкий, чуть хриплый. Отдается во мне эхом, словно я уже слышала его сотни раз.
Хочется спросить: «Ты узнаешь меня?».
Но я не спрашиваю.
Потому что он узнает. И делает вид, что нет.
Запаздываю с реакцией на его грубость.
Не понимаю, что не так. Не понимаю, почему.
В груди пустота — обескураженная, неловкая. Как если бы меня схватили за локоть и вытолкнули за дверь, даже не объяснив, что я сделала.
— Но… — вырывается.
Беспомощно, по-детски.
Дмитрий Эдуардович не смягчается. Не объясняет.
— Подожди-те… — роняю я с безмерным моральным упадком. Что-то сжимается в животе. Сердце тарабанит в ушах. — Подождите… — тяну повторно с еще большим отчаянием.
Не знаю, что сказать хочу.
За что зацепиться? За что ухватиться?
А он…
Смотрит прямо, сурово, почти жестоко.
И вдруг… Строгие глаза заволакивает пеленой темной, как грозовое полотно, влажности.
Воздух становится густым, давящим, тяжелым.
Как он держится???
Я готова среагировать. Разрядиться, и пусть мир хоть на куски развалится.
И в этот момент раздается женский голос.
— Дмитрий!
И я вижу их... Его жену и детей.
Я выдаю такую непогрешимую привязанность к Дмитрию Эдуардовичу, что кажется, она должна почувствовать ее физически. Но… Между мной и Фильфиневичем настолько большая разница в возрасте, что Татьяна Давидовна, не допуская никаких превратностей, едва удосуживается взглянуть на меня. И в глазах ее я вижу только усталость, заботу, что-то непреложное.