Залипая на Диме, отслеживаю, как движутся его губы, как напрягаются сухожилия на шее, как ходит кадык, как натягивается на бицепсе рукав его футболки, как… Он смотрит на меня.
Смотрит и улыбается.
Потому как в курсе, что прямо сейчас я в свободном падении, и ему это нравится. По кайфу наблюдать, как я парю. Иногда взглядом будто провоцирует, мол, давай сопротивляйся, если можешь.
А я не могу.
Хочется целовать его… Потому что мой.
Но я еще стесняюсь проявлять свои чувства при других. Чтобы прикоснуться к Фильфиневичу, едва он отворачивается, отставив стаканчик, подскакиваю и с разбега залетаю ему на спину.
Он даже не вздрагивает. Только смеется, когда прижимаюсь губами к его щеке, будто все это сам просчитал.
Елизар, молодчина, накручивает музыку громче, и у меня есть возможность не только покусать Диму, но и выдохнуть ему в ухо кое-что важное.
— Я тебя насквозь.
Он замирает. Краснеет. Покрывается мурашками, а кожа при этом становится горячей-горячей. Сжав мои бедра, быстро шагает в сторону темноты. Я с визгами делаю вид, что сопротивляюсь.
— Попалась! — грохочет Фильфиневич так же напоказ.
Мы, словно подростки в каком-то глупом квесте, под «Mission Impossible Theme» кубарем валимся в кусты. Перекатываемся с бока на бок с отличной динамикой, пока не распадаемся в разные стороны.
— Ну ты и гад, — сиплю я, стряхивая с волос мелкие веточки и какой-то мусор.
Дима с хохотом подхватывает меня под бедра и утаскивает дальше. Я тоже смеюсь, хоть и выворачиваюсь. Поднимаясь, отступаю. Он теснит меня к дереву. Прижав к стволу, окружает руками.
— Скажи еще раз, Шмидт, — требует, понижая голос.
Выглядит при этом чрезвычайно довольным, слишком хищным и бесконечно моим.
— Ты гад. Это хотел услышать? — дразнюсь, вскидывая брови.
— Нет, не это, — ухмыляется Дима, стискивая мою талию. — То, что шепнула там, у костра.
Я застываю.
Но ненадолго.
Сердце гулко стучит о грудную клетку. Губы чуть приоткрываются, и я осознаю, что снова дышу им — его теплом, его воздухом.
Наклоняюсь ближе.
— Я тебя насквозь, — выдыхаю задушенно.
Дима смотрит так, будто это заклинание, которое нужно выучить и произнести перед смертью. Перед перерождением. Перед каждой чертовой гранью между мирами.
Обхватывает мое лицо ладонями. Проводит ими от скул до подбородка. Очерчивает большими пальцами контуры губ. Затем, ускользая в стороны, зарывается пальцами в волосы. Задерживается, словно в попытке нащупать мои мысли. Но там ведь то же, что на языке — быстро это понимает.
Касается губами щеки.
— Взаимно, Фиалка.
И мне уже неважно, где мы — в кустах, в загробном мире или в любой другой жизни.
Главное, что мы вместе.
Дима качает головой — дескать, безнадежная — и целует. Целует так, что все рушится, растворяется, исчезает.
Я тону в нем. Без сопротивления.
Потому что его поцелуи — это горячая карамель, налипающая на сознание. Потому что его руки — это кандалы, которые ласковее любого шелка и желаннее всех украшений. Потому что его вкус — это шипучка, попадающая в кровь и бегущая снарядами по венам.
Потому что он — это он. А я — вся его.
Со стороны костровой ямы слышны звон бутылок, смех и голоса.
Басовитое Прокурорское:
— Та ну вас на хуй, когда жрать будем?
Строгое Варино:
— Снимай мясо, Бойка!
Нахальное Тохино:
— Да там уже угли, а не мясо. Отдай собакам.
Миролюбивое Темино:
— Спокойно. Не критично.
Звонкое Ренино:
— Кто на пульте? Включите Тину Тернер!
Нежное Лизино:
— Я бы лучше арбуза съела…
Решительное Маринкино:
— Сейчас решим!
Я слышу все это. Но в то же время ни черта не слышу.
Потому что в моменте Дима — единственное, что вмещает мой череп. Потому что его губы сползают на мои соски, а руки оказываются под юбкой. Потому что он упивается мной, будто кусты — это храм, а я — богиня на алтаре.
— Слишком близко народ… — пытаюсь возражать.
— Они же понимают, что мы здесь делаем, Ли. Никто не сунется.
— Тем более… Ах…
Никакой Тины Тернер. Кто-то врубает очередной ремикс «Любите, девушки». Его ритм перебивает сверчков.
Боже, я закрываю глаза и понимаю, что вокруг меня творится какая-то магия. Сознание плывет, замедляется. Сердцебиение и пульс в отместку нарастают.
Любите, девушки, простых романтиков,
отважных летчиков и моряков…
Как тут не любить, когда он опускается передо мной на колени, целует живот и лобок, вдыхает мой запах и, жадно лаская языком, слизывает мою влагу?
Я хватаюсь за гриву своего благоверного, будто это единственное, что удерживает меня в реальности. Но реальность — понятие размытое, когда Дима прикован ко мне ртом.
Любите, девушки…
Боже, как же я его люблю!
Растекаюсь в горячем лете, в песне, во всей этой ситуации… Ломаюсь, выгибаюсь, впиваюсь ногтями в напряженные плечи.
— Дима…
Он смеется и поднимается, чтобы заткнуть мне рот своим языком. Языком с моим вкусом.
— Фиалка, — выдыхает осипшим голосом, улавливая мой взгляд и удерживая на нужной орбите.
Я снова тянусь к нему, обнимаю за шею, впечатываюсь поцелуем. Губы, язык, дыхание — все спутанное, горячее, голодное. Дима со стоном прижимает меня к дереву.
— Так трахаться охота, на глазах слепну, — сипит, кусая меня за подбородок.
Но мы все равно смеемся. Не можем иначе. Проказничаем. Нафиг зрелость.
— Ах… Трахаться в кустах — не такая уж плохая идея… — щупаю член через ткань. И Фильфиневич тут же рывком стягивает штаны, предоставляя полный доступ. — Мм-м… — измеряя твердость, крепко сжимаю.
Не поддается. Каменный.
— Заскакивай на меня… — распоряжается натянутым голосом.
Я хватаюсь за плечи и, легко подпрыгивая, закидываю ноги ему на поясницу.
Следующие секунды мы суетимся, подстраиваясь друг под друга. Тяжело дышим при этом и сдавленно ржем. Все ощущается так просто, так правильно, так… по-нашему.
Тихий стон срывается с моих губ, когда Дима, сдвигая полоску трусиков, ненароком трескает меня ею по ягодице.
— Комары, сука… — рычит между делом.
— Что? — не соображаю, о чем он.
Не соображаю, но смеюсь.
— Кусают зад…
Я хохочу громче.
— Тихо, — шикает Фильфиневич, но сам тоже ржет.
Мое хихиканье перебивает резкий вздох, когда я ощущаю долгожданное давление головки.
И он замирает.
— Ну давай, скажи еще.
— Что?
— Ты знаешь.
Я смотрю в его глаза, сливаюсь с ним дыханием, дрожу и смеюсь.
Но…
— Я тебя насквозь, Дим.
И он входит.
Время рвется. Пространство исчезает.
Я цепляюсь за Фильфиневича, судорожно втягиваю воздух. Протяжно выдыхая, сжимаю его еще сильнее. Всеми способами. Снаружи и внутри.
Он замирает, прожигая меня взглядом.
— Как там? — сипло шепчет в мои губы. — Насквозь?
Двигается. Медленно, глубоко, с нарастающим напором.
Я дрожу в его руках.
— Насквозь… Наглухо… Напрочь… — выдыхаю в ответ, закрывая глаза.
Чувствую, как горячие губы скользят по моей шее. Как пальцы впиваются в бедра. Как каждое движение рассыпается по телу искрами.
— Тебе так нормально? — хрипит, кусая мочку уха.
— Мм-м… — я не в силах ответить.
Дима приглушенно смеется.
— Разговорчивая.
Делает рывок. Еще один. И меня раскидывает оргазм.
Тело простреливает жаркой волной, мышцы сжимаются, вспышки разлетаются по венам… Меня разрывает на молекулы.
Содрогаясь, взвизгиваю и кусаю Фильфиневича за плечо.
Он резко втягивает воздух, низко рычит. Дрожь пронзает его так же сильно, как и меня.
— Дима…
— Давай, Фиалка… Скажи мне… — его голос ломается, оседает на коже горячими искрами.
Я судорожно хватаю ртом воздух, но не нахожу его.
— Боже…
Он стискивает мои бедра сильнее.
— Не Бог… — выбивает в мои губы, делая последний глубокий толчок. — Но стараюсь…