Голос не просто тихий. Он смертельно опасный.
Белла сглатывает. Ее взгляд мечется, будто она ищет выход, которого нет.
— Этого я не знаю… Дима сказал, только ты поймешь…
Я пойму?! Я?!
Голову разрывает ураган. Грудь раздирает что-то черное, липкое, горячее.
Резко развернувшись, покидаю палату. Пересекаю коридор, спускаюсь по лестнице вниз и вылетаю за дверь больницы. В мир, который для меня утратил свою целостность.
На улице жарко, а меня трясет. Внутри морозильная камера. Эмоции хранятся в залитых формалином емкостях.
Твой Идол: Где ты? Я был в студии. Звонил сто раз. Приехал домой — тебя и здесь нет.
Сообщение от Димы. Сообщение. Прокручиваю, чтобы начать соображать. Оглушена ведь. Напрочь.
Твоя Богиня: Я сейчас приеду.
Отправив ответ, ловлю такси и направляюсь по адресу, который считала своим домом. В дороге не думаю. Нет такой возможности.
Один взгляд на Фильфиневича, и он все понимает. Один взгляд, и я чувствую боль.
Она, блядь, прорывается, чтобы раздербанить меня на куски.
Казалось бы, сколько можно? Сколько, мать вашу, можно переживать одно и то же?! Оказывается, можно! Снова. И снова. И снова!!! С каждым витком адский круг замыкается все жестче, плотнее.
Без просветов. Без права дышать.
— Значит, сговор. Ребенок не твой, — выдыхаю я блекло. Без эмоций. Вроде и интереса к этому вопросу нет. Настолько истощена морально, что нет уже ничего, кроме боли. Просто узнать бы: — А зачем?
Фильфиневич молчит.
Глаза, скулы, плечи, руки — весь в напряжении. Но в то же время в нем нет сожаления. По чувствам только союзная с моими ощущениями боль.
Хищная. Алчная. Выжигающая изнутри.
— Ты сказала, что никогда не будешь со мной, — говорит хрипло, срываясь на низкие вибрации. — Что в этой жизни я для тебя ни черта не значу. Но я не смог тебя отпустить.
Замолчав, Дима переводит дыхание. Показывая, что его броня тоже сплошь потрескана, прикладывает усилия, чтобы сдержать бурлящие за грудиной эмоции.
— Когда ты исчезла, я перебирал каждую возможность, Ли. Что мне сделать, чтобы ты вернулась? Этот вопрос не давал мне покоя. Долбил виски. Рвал душу. Ночью и днем, — его голос становится резче. Глаза мерцают той дьявольской силой, которую я успела похоронить со всем плохим, что было между нами в прошлом. — Единственный выход, который я видел — это твоя боль. Я знал, что она сильнее тебя. Что она разбудит тебя, заставит снова смотреть в мою сторону. Хоть с ненавистью. Хоть ради мести. Хотя бы ради того, чтобы убить меня.
У меня перехватывает дыхание. Сердце с одуряющей болью сжимается.
Я хочу сказать что-то. Выдать насмешку. Выстрелить сарказмом. Вонзить свои чертовы когти.
Но не могу.
Я только дышу. Тяжело и прерывисто.
— Я не ожидал, что ты преодолеешь свои ревность, гордыню, эгоизм, ненасытную жадность… И затребуешь, чтобы я растил этого ребенка, — голос Фильфиневича становится еще ниже. Почти интимным. И очень интенсивным. Будто в его гребаных словах таится вселенская истина. — Я до сих пор не понимаю, как ты это сделала, Ли. Но я надеюсь… — прохрипев это, шагает ближе. — Я надеюсь, что это не про силу воли. А про то, как сильно ты любишь меня, Фиалка. По-настоящему. Без каких-либо рамок. Как зверь. Как я. Мы, блядь, одна кровь, Ли! Мы — вечность, от которой не сбежать. Нет связи крепче. Ни у кого. Никогда.
Я смотрю в его лицо. Такое родное. И такое, блядь, жестокое.
Мой мир рушится. И я рушусь вместе с ним.
Сколько раз мне приходилось умирать? В этой жизни, в предыдущих — неважно. Он ведь тоже помнит! Он понимал, как это больно! И что же?.. Целенаправленно разорвал меня снова, лишь бы увидеть рядом?!
Это не просто предательство. Это что-то большее.
Это нож, воткнутый в сплетение всех моих жизней. В каждую прожитую реальность. В каждое воплощение, где я любила, верила, ревновала, болела и умирала.
И теперь он несет всю эту хуету?!
— Какая любовь, на хрен?! — взрываюсь изнутри, чтобы вынести все это наружу. — Ты, блядь, долбанулся?! Ты. Ебучий. Манипулятор. Вот ты кто, ясно?! Ты дьявол!!! Гребаный, сука, кусок дерьма! Ты хоть представляешь, что я проживала?!
— Я не спал с ней. Ни с кем с нашего первого раза летом не спал. Только ты. Тебя одну хочу.
— Ты, блядь… — выплевываю со слезами и слюнями. И срываюсь. Хватаясь за голову, во всю глотку ору: — А-а-а-а-а-а!!! Думаешь, что это важно?! — вопрошаю после визга. — Ты, блядь, психопат! Конченый садист!
Схватив первую попавшуюся вещь, а ею оказывается сраная ваза, разбиваю ее о стену рядом с головой Фильфиневича.
Он выставляет руки в миролюбивом, сука, жесте и шагает ко мне.
— Лия… Тебе нужно успокоиться.
— Пошел ты на хрен!!!
Хватаю что-то еще. Резким движением отправляю в ту же стену.
Дима по сути не реагирует. В несколько мощных шагов решительно преодолевает расстояние и хватает меня. Я выгибаюсь, дергаюсь, бью кулаками, но он жестко сжимает, фиксирует и удерживает так, что я чувствую каждый его гребаный нерв.
Лицо слишком близко. Горячее дыхание обжигает кожу. Взгляд полосует душу.
— Лия, — в голосе появляется нажим. Вразумить меня, подонок, намеревается. — Я боролся, как мог. За тебя боролся!
Я захлебываюсь.
Смехом. Болью. Слезами.
— Ты, сука, сломал меня! — ору ему прямо в лицо, а он не двигается, даже не моргает. — Раздавил! Превратил в марионетку!
Фильфиневич не отпускает.
Вцепился так, словно если ослабит хватку, мы провалимся в самую бездну ада.
— Я люблю тебя, Лия, — толкает он сипло, с надрывом.
Я замираю, ощущая каждую дрожащую ноту в его голосе.
Но в глазах Димы нет мольбы.
Только сила. Только правда. Только абсолютное, чертово, всепоглощающее чувство.
— Ты рождена, чтобы быть со мной. Это и твой выбор тоже.
Истерика рвет меня на части. Я размахиваюсь и бью его кулаком в лицо. Толкаю так жестко, что он, наконец, отшатывается.
Жаль, не падает. Конечно, нет. Фильфиневич никогда не падает. Прерогатива моя.
Я всегда верила, что жизнь — это путь. Что мы выбираем, какими станем. Что из любой проблемы можно выйти, если не бояться смотреть внутрь себя.
Но сейчас…
Сейчас мне хочется сжечь этот путь к чертям. Сжечь себя. Сжечь всех, кто хоть раз меня предал.
Мне плевать на прошлое и будущее. Мне плевать на людей, которым я обещала быть сильной.
Бабушка? Елизар? Девчонки? Все это в другой реальности.
Сейчас есть только я. И то, что меня убивает.
Я не чувствую времени. Пространства.
Я снова там.
В той чертовой точке, где не осталось ни разума, ни милосердия, ни уроков, ради которых я проходила этот путь снова и снова.
Я превращаюсь в катастрофу. В гребаный шторм. И мне плевать, кого она снесет первым.
Руки трясутся, когда я вытаскиваю из шкафчика ружье, из которого Фильфиневич учил стрелять Елизара. Но эта дрожь — не от слабости.
От ярости. От бессилия. От того, что этот падальщик, черт возьми, говорит правду.
С сухим щелчком взвожу курок и прижимаю приклад к плечу.
Дима не шевелится. Просто смотрит на меня. С холодным вызовом. Точно так же, как в тот день, когда впервые сказал, что мы нечто большее.
Я бешусь и выравниваю линию прицела с центром его груди.
— Думаешь, не выстрелю? — голос ровный, почти спокойный, но горло рвет вулкан.
Дима смотрит прямо в ствол.
— Знаю, что выстрелишь.
Какого хрена???
Я ощущаю, как мне срывает крышу из-за того, что он читает меня. Из-за того, что до сих пор верит в то, что мы одно целое.
Пальцы сжимают ружье сильнее.
— Ты идиот, если веришь, что я рождена для тебя! — прицеливаюсь точнее, выводя мушку к его сердцу. — Хрен там. Хрен тебе.
Удар пульса в висках.
Выдох.
Сердце в режиме безумия.
Я не человек. Я разряд. Чистая энергия.
— Я рождена шаровой молнией, — заявляю, размазывая все, что он говорил и думал.