— В глазах наводнение… — пытаюсь шутить, поправляя челку.
Но спрятаться за ней невозможно.
Вздохнув, закусываю нижнюю губу. И смотрю на Диму, давая ему увидеть, как много это значит. Может, словами сказать не могу. Но глазами… люблю его. Подпирая рукой подбородок, откровенно боготворю.
Сколько так сидим? Трудно сказать. Он ведь тоже не отводит взгляда.
— Ты и правда Идол… Заслужил, — изрекаю чуть погодя. — Выпьем еще? За любовь…
— Выпьем, Богиня, — окатывает ответным теплом.
— Дамы у джентльменов на руках, — заявляю, поднимаясь.
Димка смеется. Низко. Глубоко. И обалденно волнующе.
— Нас выгонят, — хрипит мне в ухо, когда уже сажусь ему на колени, обнимаю, потираюсь.
Руками же прижимает к себе.
Электричество пульсирует — внутри и снаружи.
— Поделом… Им… — резюмирую, касаясь губами гладковыбритой щеки.
— Точно. Такого шоу себя лишат. Глупцы.
Глядя друг другу в глаза, делаем по глотку. Вино обжигает горло, но конкретно в этот момент кажется слабее градуса, что полыхает между нами.
— Скучаешь? — провоцирую, играя с ножкой бокала.
— Да, — тут же отзывается Дима. — А ты? — подается чуть ближе, будто вынуждая признаться в ответ.
Я с нарочитой небрежностью пожимаю плечами, но знаю, что он не купится на эту ерунду.
— Может, совсем немножко… — чуть смещаюсь, позволяя себе легкую провокацию — движение бедер, от которого воздух между нами накаляется еще сильнее. — В дни овуляции…
Дима взрывается смехом, окутывая этим звуком, будто бархатом.
— Зараза, — качает головой. — Помнится, ты когда-то заявляла, что ни одна твоя яйцеклетка на мое обслуживание не будет потрачена.
Я фыркаю, понимая, что с Фильфиневичем могу позволить себе здесь даже такую вольность.
— Ничего не изменилось… — протягиваю с притворным прискорбием. — Всего-то приходится, как оборотню в новолуние, привязываться к батарее. Пф-ф-ф. Мелочь же.
Димка хохочет так громко, что официант все же бросает в нашу сторону косой взгляд. Да и другие посетители. Мне в принципе плевать. А Фильфиневич уже слишком погружен в эмоции, чтобы что-то замечать.
Кусая меня за подборок, шепчет:
— Если что, пиши. Я без проблем помогу. Ни на что не претендуя.
— Правда, что ли? — смеюсь, а в груди пузырьки лопаются. — Совсем ни на что?
— Совсем, — обещает Дима. — Сегодня, случаем, не тот самый день? — спрашивает так многозначительно, что мои щеки аж щипает от жара.
— Ах ты нахал… — выдыхаю отрывисто.
Он скользит ладонью по моей спине. Прожигая ткань, останавливается ниже некуда. Давит, прижимая ближе.
— Учитывая тот факт, что мы оба пьем, ехать нам двоим на такси. Вопрос только куда…
— И правда, вопрос… — тяну время, пригубляя вино. Выдерживаю его взгляд. До последнего. А потом впервые за этот вечер вру: — Ты угадал. Сегодня тот самый день.
[1] Перевод строк из песни: О, милый! Ты — единственный, кого я хочу! Оо-оо-оо, единственный, кто мне нужен! О, да!
44
Сколько бы мы жизней не прожили,
этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.
© Амелия Шмидт
На выходе из ресторана пьяные в дым. И не только от вина. Обесценивая оглушительное действие промилле, кружит голову столкновение двух энергетических сил — легкость и напряжение. Именно из-за этого дрожит воздух.
Господи… Я не помню нас такими…
Я не помню такой себя!
Это восторг, всепоглощающий объем которого я себе и представить не могла. Это эйфория. Это электричество, дающее тепло и свет.
Держимся за руки, жадно касаемся друг друга, смеемся и без остановок обмениваемся провокациями.
— К тебе не поедем — там Ясмин. А я хочу, чтобы ты кричала, — лениво затягивает Дима.
Маневрируя между лужами, прижимает к себе. Подаюсь, будто у меня иного выхода нет.
— К тебе тоже не поедем, — пыхчу, подхватывая обсуждение. — Там Елизар… О, Боже мой! Елизар! — захлебнувшись переживаниями, резко притормаживаю. — Ты оставил его одного???
— Спокойно, — прикладывает на выдохе мне в висок. Ладони, срывая мурашек на не самый мирный пикет, скользят по спине. — Он сейчас в главном доме ночует.
— Как так? — удивляюсь. И волнуюсь: — Он в порядке?
— В порядке. Рассказывать долго, — отбивает Фильфиневич отрывисто. Дышит достаточно глубоко, но определенно чаще, чем обычно. В глаза смотрит так, что промилле множатся. — Потом, — звучит коротко и нетерпеливо.
— До усадьбы в любом случае далеко…
— Едем в отель, — ласкает этим шепотом не только мои уши, но и кожу, по которой прилетает. — Хотя зачем куда-то ехать… — медленно ведет головой в сторону громадины люкс-класса. — Вот он.
— Надо же… Как удобно…
— Пошли, — изрекает, дергая меня за руку.
Не думаю ни о чем. Просто бегу за Фильфиневичем. Словно подростки прыгаем через лужи, нарушая своим хохотом покой ночного города. Уже сейчас знаю: сколько бы мы жизней не прожили, этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.
Быстро получаем номер. Продолжая пересмеиваться, поднимаемся на нужный этаж.
— Администратор смотрел на меня, как на ту самую «Красотку»… — подмечаю, едва выходим из лифта.
— Не может быть, — протягивает Дима с ухмылкой.
— Конечно, может, мистер Совершенство!
— Это ты про мои манеры?
— Про все!
— Хорошо, что ты уже знаешь, какая я в действительности свинья, — вздыхает с показным облегчением, не теряя тех самых манер. — Еще прекраснее, что, несмотря на это, любишь меня.
Я краснею, осознавая, что он только что добил, как смертельная доза алкоголя.
— Мечтай! — выпаливаю, не наскребя в себе силы признать столь очевидную вещь. Чтобы уйти от темы, с издевкой передергиваю сказанное им у ресепшена: — «Я всегда беру люкс»! И часто ты по таким местам таскаешься?
Дав волю эмоциям, стукаю Фильфиневича кулаком в плечо. Он ржет. Понимает ведь, что ревную. Привлекая к груди, обнимает.
— Кто твой «папочка»? — рыкает, нахально шлепая меня по заднице.
— Фу, какая пошлость! Хорошо, что я с тобой порвала! — выстреливаю, отталкивая его, но спектакль проваливается, потому как следом прорывается смех.
Димка, конечно, тоже ржет.
А потом… Успокоившись, гипнотизирует взглядом.
— Ты не рвала со мной, — тянет с расстановкой.
Я квакаю, прекращая хихикать.
И абсолютно невпопад толкаю:
— Угу.
Ни «нет», ни «да». Нейтрально. Вроде бы.
— Мы не расставались, — уточняет Фильфиневич еще строже.
Еще ближе.
— Угу, — повторяю, заторможенно моргая.
— И никогда не расстанемся.
— Угу.
Видели когда-нибудь, как два пьяных человека пытаются вести глубокий разговор? Один в один! Только мы конкретно в этот момент охренительно трезвы.
— Я отпустил. Но ты не ушла, — выдает Дима, смахивая пальцем прядь с моего лба. Я замираю, переставая дышать, но он сразу же убирает руку. Прижимая к своей груди, слегка сминает ткань рубашки. — Ты была здесь, — заявляет внушительно. — А я? — спрашивая, пальцами той же ладони надавливает в районе моего сердца. — Был здесь?
— Конечно.
На этот раз четко. Без попыток отшутиться, увильнуть или спрятаться.
Входим в номер.
Дверь захлопывается, и он меня тут же прижимает к стене. Но дальше… Я действую на опережение — иначе говоря, теряю контроль. Хватаю Фильфиневича за ворот, тяну на себя. Губы находят губы, встречаются языки, и начинается лихорадка. Целуемся, как будто пытаясь вырвать друг у друга долги.
«Полетели штрафные», — звучит в моей голове голосом Димы так четко, словно он реально это сказал.
Отчаянно. На грани удушья. Насыщение не приходит. Вместо него — ломающая позвоночник дрожь, разбивающие мышцы спазмы, глушащий мысли гул.
Фильфиневич срывается на глубину. Нападает без шанса на передышку. Жадно, требовательно, врезаясь с такой силой, что только стоны проходят. В этом бешеном и смятенном терзании ртов нет места осторожности.