Когда мы перебираемся в сад, чтобы традиционно рассесться за столами, все девчонки поочередно тискают Арету. Незамужняя Реня чуть дольше у себя на руках задерживает. А за ней до дочки дорывается Прокурор, который, несмотря на свою внешнюю суровость, любит всех детей своих друзей. Причиной тому, вероятно, то, что они с Соней еще не обзавелись своими.
Я бы пошутила, что мне нравится, когда много нянек… Но правда в том, что я не устаю от Ареты. Нетерпеливо жду, пока малышка, наконец, не возвращается в мои руки.
— Лия, поешь нормально, — говорит Дима с легких нажимом. — Дай ее сюда.
— Нет. Оставь. Не забирай, — рублю я. Но он все равно забирает малыху. — Дим-ма!
Так бы и стукнула, если бы не держал святая святых.
— Поешь, сказал, — рыкает он. — Чем кормить будешь, если сама ни черта не ешь?
— Я ем! Все успеваю! Верни мне дочь!
— О, теперь они дерутся за ребенка, — гогочет Шатохин.
— Обожаю эти фейерверки! — добавляет Бойка.
— Ага, у них всегда весело, — смеется Чарушин.
— Верну дочь, когда съешь три вареника, — ставит мне условие муж.
— С таким подходом тебе самому тот самый «вареник» век не видать, — предсказывает Прокурор.
Я же… Едва не зеленею, но выполняю условие и благополучно забираю ребенка.
Немного сержусь на этого Господина до конца вечера. Сдерживаюсь, только чтобы не портить настроение другим. Хотя они к нашим выпадам, конечно, давно привыкли.
Арета так устает от гостей, что вырубается, прежде чем успеваю ее искупать. Из-за этого я, как мать, которая привыкла к ряду определенных ритуалов, тоже психую. Но ничего не попишешь. Кладу дочь в люльку и иду в ванную.
Только настраиваю воду, вваливается Дима.
Во рту пересыхает, когда вижу, как он раздевается. Про обиды забываю где-то на этапе скинутых брюк. А уж когда вижу член… Тяжело сглатывая, теснюсь к стене, чтобы дать ему место.
— Ну что, истеричка? — ухмыляется этот гад. — Вижу, пора лечить твои нервы.
Я не соглашаюсь с ним. Но и не отрицаю. Просто обнимаю, закрываю глаза и тянусь губами. Полноценный секс пока под запретом. Находим другие способы. На этот раз, когда Дима разжигает в моем теле пожар, трогая между складками, я опускаюсь на колени. Натирая пальцами разбухший клитор, скольжу по своему любимому члену губами. Веки тяжелые с первых секунд, но я заставляю себя их поднять, чтобы смотреть мужу в глаза. Этот контакт усиливает не только его наслаждение, но и мое. Ведь в его глазах такая доза, что сходу начинает колотить.
Спешить неохота. Заставляет жажда.
Работаю языком и губами… Когда слюны становится много, плюю на головку. Кулаком свободной руки размазываю. Едва Дима перехватывает инициативу, расслабляя горло, даю ему трахать свой рот. Давление на клиторе идет на ускорение. Чувствуя предпосылки, которые за годы изучила лучше, чем математику в школе, идеально просчитываю, чтобы взорваться аккурат в тот момент, когда кончает муж. Вкус спермы, ее запах, распирающее давление и крепкое подрагивание члена — все это делает пик моего удовольствия острым до судорог.
Благо, когда все стихает, Дима помогает мне подняться.
С маленьким ребенком нужно постоянно спешить. Рассусоливать некогда. Но мы все же задерживаемся после мытья, чтобы просто пообжиматься под теплыми струями, сражая друг друга жадными поцелуями.
— Я люблю тебя, Фильфиневич, — говорю уже в постели.
Он обнимает меня со спины, потому что по другую сторону спит принесенное из люльки золотце. Целует под ухом, трется носом.
— Слава Богу, — выдыхает тихо.
— Моему?
— Какому еще…
Мы так долго враждовали. Из-за религий, в том числе. А сейчас… Благодать.
— Слава ему и за то, что я дома сплю.
— Слава, — вторит мне муж. — Ты — моя крепость, Фиалка. Моя жизнь.
— А ты — моя победа, Дима.
Победа, после которой мы стали единым целым, чтобы пройти вместе те пути, которые не смогли бы пройти поодиночке.
Вечность заключена в каждом мгновении жизни. В каждом моменте, что так или иначе становится частью нас. Потому что настоящая жизнь это не про существование. Это про борьбу за то, что важно.
Как бы ни было сложно, мы продвигаемся. И будем продвигаться дальше. Той дорогой, которую не затмят ни боль, ни тьма. Дорогой любви.
Это и есть новый путь.
Наша общая победа.
ЭПИЛОГ
Усадьба Фильфиневичей,
двадцать два года спустя
— Леон, не летай, — давлю, перехватывая мчащегося между столами младшего сына. — Свернешь шею, будешь ждать третий день свадьбы.
Активно работая мимикой, мелкий без слов передает такой спектр эмоций, что хоть эссе пиши. От Лии взял, понятное дело. В комплекте с боевым характером. Артист, каратист и маленький бульдозер. Все бы ничего, но у травматолога и хирурга мы бываем чаще, чем у педиатра.
— В каком смысле, пап? Чего ждать?
Интонации — песня. Едва сдерживаю улыбку.
— А раньше с тобой в больницу никто не поедет, — заверяю по-отцовски строго, хотя внутри смеюсь. Как иначе? Просто вынужден держать дисциплину, чтобы безбашенный не убился. — Ты меня услышал?
— Услышал, — протягивает угрюмо.
— Сядь с другими детьми за стол. На полчасика, ок? — выдвигаю мягче, зная, что ему проще себя контролировать, когда есть какие-то временные рамки. — Договорились?
Лицо Леона моментально светлеет.
— Договорились, пап! — орет, отдавая мне пятюню.
И в не самом спокойном темпе уносится к детскому столу, который на каждом празднике, учитывая общее наследие, всегда самый длинный. Пару лет, как оттуда выпорхнули старшие и перестали добавляться младшие. Леон взлетает по нужному маршруту, не замечания других людей. Пока в его мире есть только цель — в данном случае, место за столом, которое посмели занять. Отвоевывает его, как дикарь. А при учете, что Тохин Мот такой же ниндзя, схлестываются эти два кренделя за секунду, и похрен, что друг для друга самые что ни на есть закадычные.
— Да еб вашу… — выдыхаю под нос. И накрываю пацанят суровым криком: — Эй-эй, потише! — Над манерами нам еще работать и работать, но на голос пока откликаются. Замирают оба. Ураганы, блядь. Хорошо, что Лия не видит. Задала бы крепче. — Я слежу за вами, — предупреждаю внушительно, стирая с лица все признаки улыбки, которую, помня свое, так или иначе хочется пропустить.
Убедившись, что мелкие успокоились, жестами делегирую наблюдение старшему сыну. Даве шестнадцать. Он, конечно, тоже со вспышками, но уже понимает, когда можно буянить, а когда не стоит. Подключает Тохиных кобр, вместе и устанавливают над мелкими контроль. Такая вот дедовщина, хах. Но без нее никуда.
Перевожу дыхание и продолжаю свой путь. К гостям.
Как отец невесты, стараюсь уделить внимание каждому.
— Кто на разливе? Чего простаиваем? — толкаю у первого стола. Ребята со смехом наполняют рюмки. Поднимаю с ними, заряжая: — За молодость, которая у наших детей в разгаре, а у нас — в памяти!
— И в душе! — дополняет пробегающая мимо Лия.
Я к тому моменту уже в процессе синьки. Пью до дна и точь-в-точь, как пару минут назад поймал сына, жену свою неугомонную ловлю. Она, естественно, взвизгивает всем на радость. И сама смеется, когда ныряю лицом вниз и веду носом по ее шее.
— Заесть не дала, занюхиваю, — хрипло комментирую свои действия.
Она хохочет, хоть все время, что держу, пытается освободиться.
— Я спешу, дурачок, — ругается, но звучит ласково. — Пора подавать гуся!
— Зачем нам тот гусь? — подхватываю на волне тех самых воспоминаний о молодости, когда горячая голова не давала покоя ногам. — Он нам не товарищ.
— Ди-ма, — протягивает, всколыхивая еще больше эпизодов из прошлого.
Еще больше чувств.
— Ну что? Без гуся мы как-нибудь обойдемся, а вот тебя не хватает, — шучу, продолжая удерживать.
Кто-то подумает, что таким образом развлекаю гостей. Я же реально наслаждаюсь моментом.
— Ты, может, и обойдешься… А вот гости… — отражает Фиалка. Но в итоге понимает, что мне нужно. Останавливая свою вечную гонку, вьет руками вокруг моей шеи и коротко целует. Две секунды внимания и снова: — Все, пусти.