— Присаживайся, — приглашает, указывая на стоящее перед его столом кресло.
Мне это делать совсем не влегкую. Охотно бы осталась у двери.
Но я ведь не желаю обострять отношения с руководством. Сажусь.
— Ну что скажешь, малыш? Как оно — быть в центре внимания? — интересуется с улыбкой, которая кажется столь же фальшивой, как и весь он. Не только его лицо на дорогую маску похоже, даже его зубы слишком ровные, чересчур белые — попросту неестественные, словно он не человек, а восковая фигура. — Ты вообще в курсе, что в дни твоих смен у нас такой аншлаг, что часть людей остается на улице? Поделись, что по этому поводу чувствуешь?
Я морщусь, прежде чем соображаю, что это неприемлемо. Быстро беру себя в руки. Но отвечать не спешу. Затягиваю.
Петр Алексеевич ведь так странно себя ведет… Будто папочка на утреннике.
Все это более чем мерзко.
Лучше бы и дальше прикидывался, что я вещь.
— Я просто делаю свою работу, — использую самую банальную фразу, которую только могу выудить из своего арсенала.
Стараясь не ерзать под чертовым взглядом, которым он, как клещ, вцепился в мое лицо, держу спину исключительно ровно.
— Амелия… Ты ведь девочка взрослая, — проговаривает Петр Алексеевич, резко меняя тон. Теперь он холодный и жесткий, без каких-либо прикрытий в виде ложной доброты и отвратительной сладости. — Все, что происходит в этом клубе, напрямую зависит от меня. Я даю людям площадку. А без нее, сама понимаешь… Твои танцы вновь превратятся в бесплатное хобби.
Внутри меня что-то леденеет. Но я молчу. Молчу и не двигаюсь, даже когда хозяин поднимается, обходит стол и встает за спинкой моего кресла.
— Первое правило жизни, Амелия: помни, кто тебя кормит, — напутствует он до жути вкрадчивым голосом. — Второе: научись быть благодарной.
— Я никому ничего не должна, — выдыхаю я нервно. — Вы на мне и так хорошо зарабатываете. Это бизнес, а не благотворительность. Я работаю, а не с протянутой рукой стою, — высекаю, не сумев обуздать свой нрав.
И тут же жалею.
Хоть и не вижу, что происходит за спиной, но ощущаю, словно кресло подо мной теряет устойчивость. Пальцы Петра Алексеевича с силой сжимают спинку так, что в тишине отчетливо слышен треск кожи.
— Нет, малыш, ты не права, — льет в уши обманчиво мягким голосом. — Все мы что-то должны. И я. И ты. И вот эти твои танцы, — делает паузу, явно наслаждаясь моментом, — они мне тоже должны, — предъявляет, наклоняясь настолько близко, что я чувствую его дыхание — терпкое и неприятное. — Я могу быть очень щедрым. Но если ты вдруг решишь играть по своим правилам, мир может стать очень маленьким. И тесным, Амелия.
Петр Алексеевич возвращается к столу. Я уже с трудом выдерживаю напряжение. Он же смотрит так, будто весь этот ликбез — чисто отеческий совет.
— Ты меня услышала? — уточняет тоном, не терпящим больше никаких возражений.
Все во мне кричит об опасности, подгоняя к бегству. Но я не убегаю. Сохраняя остатки достоинства, смотрю Петру Алексеевичу прямо в глаза и отвечаю:
— Да, я вас услышала.
— Вот и хорошо. Жду тебя после выступления.
Когда я, наконец, закрываю за собой дверь кабинета, кажется, что на коже остается толстый слой грязи. Хочется немедленно помыться.
Но я не могу.
Мне нужно идти на сцену.
7
Я ни черта не смелая. И даже не сильная.
© Амелия Шмидт
— Та-а-ак, ну сегодня ты сбежала… — тянет Реня с напускной воинственностью. — А завтра? Что делать будем?
— Вот завтра и подумаем, — отмахиваюсь я угрюмо.
И тут же корю себя за тон.
Сама ведь предложила Ривкерман немного посидеть после работы, а теперь всем своим видом показываю, будто она лишняя.
— Прости, — выталкиваю с тяжелым вздохом. — За полгода скитаний я порядком растеряла свои и без того скудные способности к коммуникациям.
Реня кивает, добродушно принимая мои неловкие извинения. И, как мне кажется, притормаживает с разговорами. Во всяком случае следующие пару минут в кухне висит тишина. За это время я успеваю навести порядок и подсыпать корм в миску недовольного гостями Яши.
— Старый ворчливый дед, — бросаю этому грымзе.
Он отвечает мне своим фирменным презрительным взглядом. И, естественно, не сдвигается с места, продолжая свое осуждающее наблюдение. Контролер чертов!
— Нужно что-то сообразить к вину… — спохватываюсь и, в слабой надежде на чудо, распахиваю холодильник. Бегло оценив содержимое, скептически сообщаю: — Могу предложить только бич-бутерброды.
— Это что за зверь? — смеется Реня. — Мокрый хлеб с сахаром?
— Чуть изысканнее, — криво усмехаюсь я. И, пародируя шефа на кулинарном шоу, с пафосом объявляю: — Чесночные гренки с майонезом и варенным яйцом.
Гренками авансом называю засохший багет, который рассчитываю реанимировать, поджарив в растительном масле.
— Пойдет, — легко соглашается подруга. И со свойственным ей простодушием влезает в холодильник вместе со мной. — О, а можно еще селедочку взять? — подцепляет пальцами початую упаковку с филе.
— К вину? — морщусь я.
— Ну-ка сворачивай эту «Адскую кухню[1]». Знаешь же, что все эти гастрономические заморочки нам чужды, — выпаливает Ривкерман, драматически хватаясь за живот. — Я же умираю с голоду!
— Ой-ой… — с улыбкой качаю головой. А через секунду и вовсе смеюсь. — Ну возьми ты уже эту селедку! Холодильник пищит!
— О, спасибо, — ехидничает Реня, подцепляя пластиковую тару с рыбой. — А майонез-то у тебя хоть есть?
— Естественно, — отвечаю ей в тон и с замашками фокусника выуживая из нижнего ящика помятую пачку. — Это базовый продукт, — акцентирую авторитетно. — Он всегда в моей корзине.
— Ну-ну, — хохочет подруга. — Посмотрим, что ты запоешь об этом монстре в тридцать, когда целлюлит на заднице вылезет!
— Знаешь что? — огрызаюсь, упирая ладонь в бедро. — В тридцать это уже станет не моей проблемой. А тех, кто на нее захочет смотреть.
Реня прыскает, едва не роняя селедку.
— Осторожно, — поддерживаю ее я и тоже смеюсь.
Дурачество возвращает нас в старые времена, которые хоть и не всегда были легкими, но оставляли нас свободными и счастливыми.
Вот бы существовала возможность вернуться… Всего на год назад. В тот период, когда бабушка была здорова, а мои заботы не выходили за рамки обычных подростковых переживаний. Когда я могла не беспокоиться ни о проблемах с похотливым начальником, ни о вездесущем взгляде Люцифера, ни о том грузе, которым придавили воспоминания.
Повел же меня тогда черт! Нашептал, что работа у Фильфиневича — крутая возможность быстро улучшить свое финансовое положение… И я, дурочка, повелась!
Взяв все нужные продукты, захлопываю орущий холодильник и направляюсь к столу.
— Ну что ж, — снова