Мне тоже есть чего бояться. Но вместо этого я чувствую, как страх, словно льдина, начинает таять. И, что самое удивительное, образующаяся после него жидкость — это не лужица. Это теплые волны, которые топят изнутри и вымывают все плохое.
— Вы, черт подери, кто такие? — приходит в себя босс.
Стоит отдать ему должное, он пытается гаркнуть. Но эта попытка так попыткой и остается. Жалкой и смехотворной попыткой.
Надо же, как сильно меняется человек, когда перед ним не запуганные сотрудники, а агрессивно настроенная, пусть и с замашкой на интеллигентность высшего общества, банда.
В том, что у седеющего Петра Алексеевича под натиском трех высоченных и мощных, словно выточенных из гранита баскетболистов трясутся поджилки, ничего странного, конечно же, нет. Если объективно, эти парни и поодиночке внушают страх, а уж группой — подавно.
И все же забавно.
Господи…
Забавно? Я что, совсем рехнулась?
Шатохин отнимает ото рта сигарету, неспешно выдыхает и, выставляя руку, с той же небрежностью поочередно представляет участников налета.
— Александр Георгиев. Нет, не совпадение. Это его фамилия в этом городе — закон, — преподносит сохраняющего поразительное хладнокровие Прокурора. — Дмитрий Фильфиневич. Да-да, он же «ФИЛИНСТАЛЬ», — продолжает, отмечая Люцифера. И словно давая нам всем прочувствовать вес его личности, берет паузу на курево. Я невольно задерживаю дыхание. И вовсе не потому, что готовлюсь к очередному выбросу табачного яда. Сделанное Тохой внушение дает плоды — тело разбивает новый мандраж. — Шатохин, — выталкивает, приправляя саморекомендацию густой струей едкого дыма. Тон легкий, но в словах звучит сила, которой нельзя пренебречь. — Собственник, спонсор, инвестор херовой тучи бизнеса нашей великой Одессы. Может, даже часть этого ебаного клуба мне принадлежит. Лень копаться в активах, — выпуская свежее облако никотина, усмехается. — Список моего имущества длиннее твоего резюме, папаша.
Петр Алексеевич вновь багровеет.
К силе и дерзости молодости прибавляются власть и влияние. А это уже весьма угнетающее сочетание. Парни молоды, но их фамилии звучат громче любой физической угрозы. Даже будь им по пять лет, никто в здравом уме не рискнул бы связываться с их семьями.
— И что вам нужно? — выплевывает босс.
В этот же момент в кабинет влетает охрана. Вероятно, Петр Алексеевич вызвал ее тревожной кнопкой, когда ФШГ только ворвались в кабинет.
Пятеро амбалов с лишенным какой-либо человечности прищуром оценивают ситуацию, намереваясь решать проблему силой. Главный, не дожидаясь указаний, выдергивает из кобуры пистолет и направляет его на Фильфиневича. Остальные, с тем же хладнокровием размахивая оружием, распределяются по периметру и блокируют выходы.
Боже…
Да что же это творится?
Мне хочется обхватить руками голову и заорать так, чтобы прервать этот чертов кошмар. Даже если не получится что-то изменить, может, я хотя бы проснусь?
И все же… Я сижу, словно меня парализовало. Полностью и бесповоротно.
Пульс в ушах — боевыми барабанами. Дыхание — резкими вздохами. Эмоции — автоматной очередью. Рвет изнутри залпами, добавляя ко всему этому шуму одуряющий звон.
А Дима?
Он не двигается. Ни один из парней не двигается.
Я бы встала… Закрыла…
Но именно их спокойствие — это самая ощутимая угроза, с которой я когда-либо сталкивалась. Это что-то неестественное. Нездоровое и ужасающее. Как смертельная пауза перед взрывом, когда все вокруг замирает в гробовой тишине, а ты точно знаешь: сейчас рванет.
— Не, ну я так не играю, — тянет Тоха нараспев. — Ты хочешь, чтобы я слетел с предохранителя? Хочешь?
Как ни странно, это послабляет накал. Заставляет поверить, что все еще можно решить без перестрелки. Вы только вдумайтесь: без гребаной, мать вашу, перестрелки! Почему эти уроды бездействовали, когда Фильфиневич разнес ВИП-комнату?!
Только я отвлекаюсь на свои мысли, как Фильфиневич совершает стремительный шаг вперед и с силой обрушивает ладони на стол.
Взрыв? Выстрел? Что? Не сразу понимаю, что рождает такой грохот. Кажется, что рухнула крыша. Или как минимум упала одна из бетонных плит.
Я вздрагиваю и взмываю вверх, словно подо мной сработала катапульта.
Рывок, размытие, скачущие кадры — все перед глазами меняется, как в чертовом рилсесо специальными переходами и идиотскими спецэффектами.
— Дима!
Это даже не крик. Это настоящий вопль страха.
Сердце рвется в клочья, каждая его часть — словно отдельный выстрел, рассыпающийся по телу ледяными шпорами. Все внутри меня ломает, трясет, выворачивает… Пока я не встречаюсь с Фильфиневичем взглядом.
Живой… Цел…
— Сядь! — рявкает он резко.
Это первое вербальное проявление эмоций с его стороны. По личным причинам ощущается словно удар плетью. И этот удар по чувствам настолько оглушительный, что не возникает и мысли сопротивляться. Падаю обратно в кресло еще до того, как рядом возникает призванный усмирить меня Георгиев. Шатохин в это время перехватывает порывающуюся бежать Розу Львовну.
— Куда, красавица? Не так быстро, — наседая с той же безалаберностью, возвращает Мадам на место. — Может, мы еще тебя разденем. На толпу. А че? У вас же принято, не?
Господи…
Охрана тоже слегка смещает позиции: двое шагают влево, чтобы перекрыть зону окон, третий осторожно подбирается ближе к Фильфиневичу. Только четвертый и пятый остаются у двери, но один из них с тихим хрустом решительно взводит курок.
— Ты что, мразь поганая, творишь, а? — глухо рычит Дима, хватая вусмерть бледного и изрядно вспотевшего Петра Алексеевича за лацканы пиджака и резко дергая вверх, словно пытается оторвать его от земли. — Полигон тут устроил? Может, еще расстреляешь нас всех?! Ты, сука, кто такой вообще?! Управляющий вшивой проститучной! Убери, на хрен, свой активированный уголь! Иначе ты эту ебаную проблему до конца своих сраных дней не переваришь.
С такими событиями я, конечно, из шока не выхожу. Однако вот эта вот «вшивая проституточная» что-то подцепляет внутри и скручивает в тугой жгучий узел.
По лицу Петра Алексеевича пробегает нервный тик. Бросая взгляды на охрану, отпускать их не спешит. Впрочем, давать отмашку на устранение тоже не решается. Мечет взглядом по комнате, словно сам бы не против найти выход.
— Все в порядке. В гостях уважаемые люди, — сообщает громилам отрывисто, упорно стараясь держать изрядно помятый фасон. — Я… Я лишь хотел обеспечить комфортную обстановку для общения.
Дима втягивает губы, сердито пожевывает и, наконец, стискивая челюсти, разъяренно раздувает ноздри.
— Комфортную обстановку? — цедит сквозь зубы. Голос становится хриплым, рыхлым и скрипучим, как канат, который натянут до предела и вот-вот лопнет. — А эту облезлую лису ты тоже для комфорта здесь пристегнул, когда, тварь такая, велел Амелии раздеваться?
Сам