Фема держалась уверенно. Она не отводила глаза, смотрела прямо, руки ее спокойно лежали на столе. Казалось, что давать показания в полицейском участке для нее рутина, тогда как любой человек – не важно, виновный или свидетель, – обычно терялся под пристальными взглядами следователей. Фема хорошо понимала, где она и зачем, и приготовилась отвечать.
– Валерия, правильно ли я понимаю, что вы являетесь одной из первых и главных помощниц Людмилы Петровой, можно сказать, соорганизатором деструктивной секты? – начала Морозова.
– Можно сказать и так. Я все расскажу.
И она рассказала. Как познакомилась с Людмилой и разделила ее идеи, как они втроем с Клюевым организовали группу поддержки и искали жертв. Как верили своему лидеру безоговорочно, без единой капли сомнения, поддерживая Магистра во всем.
– Это правда, что вы проходили испытания? – спросила Морозова.
– Да, мы с Клюевым единственные, кто прошли все три.
– От других участников мы уже знаем про два. Расскажите про третье.
– Третье самое интересное. – Валерия потерла левое запястье. – Тебя привязывают к деревянному кресту, руки в стороны, как на настоящем распятии. И висеть нужно сутки. Обдумывая все свои грехи, прося прощения и моля о просветлении. Без еды, отдыха. Конечности немеют, ноют, болят невыносимо. Тебя кусают комары, садятся мухи, но ты не можешь их прогнать. Время от времени Магистр давала по несколько глотков воды и непременно повторяла, что я плохо стараюсь и должна молиться сильнее, искреннее, затем снова оставляла в одиночестве. Самые длинные сутки в моей жизни. Кстати, – оборвала она себя и засунула руку в карман. Достала телефон, протянула следователю: – Возвращаю.
Морозова подняла брови и взяла свой мобильник, разглядывая черный экран.
– Разрядился, – пояснила Валерия.
– Почему он оказался у вас? – Задавая вопрос, Морозова знала, какой ответ услышит.
– Я сохранила его, хотя Магистр велела выбросить.
– Зачем?
– Отправила сообщение вашему помощнику, – подбородком указала на Зотова, – сам бы он не нашел.
– Зачем вы это сделали?
– Я давно хотела поставить ее на место, но не решалась. Нужны были стопроцентные доказательства, чтобы она точно не вышла. Когда она возомнила, что хорошей идеей будет держать полицейского в подвале, поняла, что это мой шанс и я обязана им воспользоваться.
– Почему вы хотели сдать Петрову? Клюев до сих пор отмалчивается и хранит верность, а вы?
– Клюев – безмозглый осел. Одинокий мальчик, нашедший в Магистре мамочку. Он все для нее сделает.
– А кто она для вас?
– Стерва, разбившая мне сердце. – Валерия горько хмыкнула. – Знаю, звучит пафосно. Она умеет проникать в чужой мозг, где располагается в тепле и комфорте, как в дорогом пентхаусе. Убеждает в своей правоте одним взглядом. Тебе хочется ей верить, идти за ней на край света, выполнять каждое желание, лишь бы уловить отголосок улыбки. Она может быть нежной, заботливой, заставляет тебя чувствовать себя желанной, любимой. Но это иллюзия. Она не любит никого, кроме себя. Думаю, она с первой секунды заметила, как я на нее смотрю, и поняла, что сможет меня использовать.
– Вы понимаете, что все равно являетесь соучастницей и понесете наказание? – прервал монолог Смирновой Зотов.
– Мне все равно, что будет со мной. Главное, чтобы она получила по заслугам. А я могу вам рассказать то, чего вы точно не знаете.
– Про убийство Эмилии? Мы уже знаем все подробности. – Морозова скептически покачала головой.
– Нет. Не Эмилии.
29
Каждое утро, открыв глаза, она испытывала разочарование. Каждую ночь ей хотелось заснуть и не проснуться. Храп развалившегося на миниатюрной кровати мужа раздражал все сильнее, так что она спешила подняться и скрыться в ванной. День начинался с тональника и пудры. За годы замужества она научилась ловко ими пользоваться. Ни один синяк, унизительный и мерзкий, не попадался на глаза безучастным соседям.
Приведя себя в порядок, бежала на кухню, чтобы успеть приготовить сытный завтрак для Семёна. Она лелеяла надежду, что муж встанет в хорошем настроении и, если она все сделает правильно, останется доволен и уйдет на работу, не тронув ее. Шансов пятьдесят на пятьдесят, ведь вывести из себя его может даже не слово, а просто взгляд. Люда старалась не смотреть на мужа лишний раз, боясь, что глаза выдадут затаенную ненависть.
Семен был ее билетом в счастливую жизнь. Так она подумала, увидев его впервые. Люда родилась в многодетной семье. Отец пил, мама умерла при родах. Вся семья ненавидела ее. Своим рождением она убила мать. Всю жизнь страдала от побоев, травли и насмешек от трех братьев, сестры и вечно пьяного отца. Чем старше становилась, тем меньше видела шансов на светлое будущее. Но продолжала надеяться. Старательно училась, думая, что это поможет вырваться из ада. Поступит в университет, найдет работу, снимет квартиру. Это же не так сложно, разве нет? Оказалось, чтобы получить высшее образование, нужны деньги и связи. Тогда она устроилась продавщицей в киоск неподалеку от дома. Мечтала, что накопит денег и съедет. Но братья отбирали большую часть выручки и пропивали вместе с отцом. Так прошли унылые пять лет.
Девушка почти отчаялась, когда в магазин пришел Семён. Чем-то она его зацепила. Или он просто был в хорошем расположении духа. Они поболтали, пока Люда пробивала товар и считала сдачу. А уходя, обернулся и спросил, не сходит ли она с ним в кино сегодня вечером. Люда смутилась, залилась краской, но согласилась. Еще ни разу за двадцать три года ее не звали на свидание (завсегдатаи-алкоголики не в счёт). Семён был старше на пять-шесть лет, одет прилично, туфли начищены воском. Она сразу поняла, что должна выйти за него замуж. Только так сбежит от сумасшедшей семейки.
Играя в неприступную недотрогу и жалуясь на жуткую атмосферу дома, Люда вскоре вынудила Семёна сделать ей предложение. Они расписались без гостей и стали жить скучной семейной жизнью. Казалось, всё наладилось, пока однажды Семён не вышел из себя и не ударил жену. Извинялся, плакал, обещал, что такого не повторится. Люда простила. Всякое бывает, да и сама виновата: приготовила на ужин рыбу, а ведь Семён столько раз говорил, что не ест ее. Мужа нужно слушать и уважать.
Второй раз избил за то, что она разобрала комод с его вещами и он ничего не мог найти. Так пролетели пять лет. Прекратились побои лишь на девять месяцев беременности, а после возобновились с новой силой.
Стоя перед